Кабахи

Мрелашвили Ладо

— Ты не относи им козленка, а с корреспондентом я сама поговорю. Он небось как раз за такими историями и охотится.

— Не надо, Русудан! — взмолился Максим. — Сама знаешь, дядя Нико и без того на меня косится, а если еще такую штуку отколоть, он так меня изругает, что потом не отмоюсь. Черт с ним, мало ли поглотила его утроба, этот козленок — не первый и, наверно, не последний.

— Как не первый? Разве ты уже привозил ему… И мне ничего не сказал?

Максим улыбнулся:

— Какая ты, мамочка, простодушная! Разве всякий раз именно я должен

живность ему доставлять? Мне даже и знать ничего такого не положено. Просто я ехал домой — вот со мной и отправили живую посылку. А спустился я на этот раз, потому что боялся — кукуруза без второй прополки простоит, початки не нальются. Как она, не увяла, не пожухла от зноя? Держится?

Русудан махнула рукой:

— Не знаю, Максим, не до того мне. Вот уж сколько времени я на свой участок даже не заглядывала. Извелась с этой уборкой урожая. Сегодня еще рано пришла домой, а то обычно и встречаю и провожаю день в поле. Тут еще эти корреспонденты — спасенья от них нет! Сочиняют, пишут, что им в голову взбредет, а уж фотографируют без конца, в самых разнообразных видах и позах. Медведь еще не убит, а они уже шкуру прикидывают…

Овчар показал в улыбке белые, ровные зубы и вытащил из нагрудного кармана сложенную газету.

— Вот, и до нас дошло… Ребята хотели пустить бумагу на цигарки, да я не дал. Здорово пишут, черти! А вот карточку сильно приукрасили, еле тебя узнал.

Русудан погладила собачку.

— Приукрашивать они мастера, это верно… Ты вот что скажи, как мы этого малыша на ночь устроим? Не холодно ему будет на земле или на полу?

— Щенок в горах вырос, к баловству не привык. Может, здесь ему даже жарко покажется. Только дай ему что-нибудь поесть, а то он, бедняга, проголодался.

Русудан ушла в марани и вернулась через несколько минут с чашкой кукурузной муки.

— Ты отведи свою кобылку в сад, а я тут со щенком сама распоряжусь.

Максим расседлал лошадь и, сняв уздечку, хлестнул ее по жирному крупу поводьями. Каурая кобылка, пофыркивая и пощипывая по пути траву, затрусила в сторону сада.

— Привяжи ее, Максим, а то ночью прибредет сюда, потопчет мне цветы

— Привяжу перед тем, как лечь спать, не бойся. А что сад? Летние груши поспели?

— Не только поспели, а уже все съедены.

— Как съедены? Кто их съел?

Русудан размешивала в глиняной чашке палкой болтанку и приговаривала, наклонившись к щенку:

— Ешь, Мурия, ешь! Вкусно?

Потом подняла взгляд на парня и ответила на его вопрос:

— Кто съел? Вот именно — кто? Дом заброшен, как старая церковь, а в деревне бездельников хватает. Развалили каменную ограду со стороны дороги, залезли в сад, даже траву около грушевого дерева вытоптали, да и вообще все вокруг разорили и переломали.

Максим ничего не сказал в ответ. Он ушел за дом и стал бродить по саду.

Наступали сумерки, и в саду, осененном огромными деревьями, было совсем темно. Недвижно стояли истомленные от целодневного зноя деревья и всей поверхностью своей зеленой листвы жадно впивали вечернюю

прохладу. Под ногами при каждом шаге чуть слышно шуршала высокая трава. Тишина царила на дороге, ведущей в горы. Где-то совсем рядом фыркала и тихонько ржала лошадь, — катаясь в траве, она восстанавливала силы, потраченные в долгом и трудном пути.

Максим шел вдоль ограды, сложенной из крупных булыжин, и внимательно присматривался. В дальнем конце сада, на границе поля, смыкавшегося с озером, ограда была разобрана и камни свалены в кучу у ее основания. Кто-то сумел разорвать и колючую проволоку, протянутую поверх ограды, концы ее, свисавшие с камней, еле виднелись в сгустившемся сумраке.

Раздосадованный хозяин с минуту хмуро смотрел на разрушения, причиненные обнаглевшими озорниками. Потом наклонился к куче камней и стал старательно укладывать булыжины в проломе ограды.

Но, несмотря на все свои старания, он не смог связать концы разорванной колючей проволоки.

— Нет, паутина ветра не сдержит! Нарублю колючих веток и выложу ими поверху всю ограду. Эх, жаль, не было меня здесь — я бы душу вытряс из этих негодников!

Вернувшись к дому, он увидел, что Русудан успела тем временем развести огонь перед кухонной пристройкой. На треноге стоял большой котел, в нем грелась вода.

Максим снял с потолочной балки верхнего этажа висевший там садовый серп и, спустившись, справился о щенке.

— Я устроила ему гнездышко. Смотри, как он удобно расположился.

Маленький песик, свернувшись в углу кухни на соломенной подстилке, посматривал исподлобья на хозяев, склонившихся над ним.

— Где это ты соломы раздобыла?

— Скосила выведенную мной дикую рожь и обмолотила.

— То-то я удивился — стояла на делянке высоченная рожь и вдруг пропала. Даже подумал — сама, что ли, назад, в землю, ушла?

— Нет, она просто рано созрела. Знаешь, сколько вышло? Только семнадцати граммов не хватило до четырех с половиной кило.

— Это из той горсточки? — изумился Максим.

— Вот именно.

Глаза у юноши заблестели, он просиял.

— Провалиться мне, если ты не заткнешь за пояс всех этих ученых книжных червей! Ты молодчина, Русудан, молодчина!

— Постой, сумасшедший, куда ты?

— Хочу срезать немного травы для козленка, а то он у дяди Нико нынче ночью с голоду ноги протянет.

— Только не мешкай. Вода почти нагрелась, искупаешься.

— Я купался, когда переезжал через Алазани. Вот смотри — даже волосы еще не просохли.

— Брось дурить, Максим!

— Ладно, ладно, искупаюсь. Знаю, иначе ты мне в чистую постель не позволишь лечь.

Пока Максим ходил за травой, девушка успела зарезать курицу и стала ее ощипывать.

. — Не могла подождать, пока я вернусь? Ведь курица, зарезанная тобой, в горло не полезет.

— А ты не ешь, если не хочешь. Сними свой кинжал. Зачем ты его носишь дома?

Парень невольно взялся за пояс и сконфуженно улыбнулся.

— Я скажу тебе одну вещь, Русудан… Ты не рассердишься?