Кабахи

Мрелашвили Ладо

Председатель колхоза поиграл коленом отставленной ноги и спросил:

— Ты Какуцу помнишь, Топрака?

Старик удивился — с чего это Нико вспомнил Какуцу? Однако сделал вид, что не понял, о ком идет речь:

— Какого Какуцу?

— Какуцу Чолокашвили, того, что хевсуров взбунтовал. Поднял восстание, посмотрел, как разносили хевсурские каменные дома и дозорные башни, а сам ушел от беды, бежал за границу… Я тогда служил в армии и был там, видел все это. Помню, как хевсуры его ругали: «Так и так твою мать, Какуца. Дело ты начал,

а до конца не довел!» Ты и в позапрошлом году рассказывал мне эту притчу. И тогда тоже оборвал посередине, не досказал до конца.

Топрака усмехнулся с довольным видом, снова свесил бороду над палкой и проговорил, цедя слово за словом:

— Ну, так ступай, как и в тот раз, не узнав, в чем дело. Придет время, я тебе и конец доскажу.

Глава двенадцатая

1

Услышав позади себя быстрые шаги, девушка оглянулась.

Кто-то, едва различимый в сумраке, шел за ней по дороге. Девушка продолжала путь.

Шаги все приближались.

Миновав длинный забор, девушка пошла вдоль ручья, бежавшего с журчаньем вдоль колючей изгороди.

Шаги раздавались теперь совсем близко; ее окликнули по имени.

Девушка узнала голос и пошла быстрей.

Но преследователь тоже прибавил шагу и без труда поравнялся с нею.

— Ты что, не слышишь, как я тебя зову?

Девушка молчала.

— Постой, Элико. Я хочу тебе что-то сказать.

Элико шла дальше, не задерживаясь.

Смутная фигура забежала вперед и встала у нее на пути.

— Почему ты не останавливаешься?

— Чего тебе нужно? Видишь — я с тобой знаться не хочу. Что ты ко мне пристал?

— Ну и не знайся. Я не о себе, а о деле хочу с тобой поговорить.

Девушка остановилась.

— Ого, дела у тебя завелись? Что случилось? Хочешь, чтобы я тебя и твоих дружков к нам в виноградник впустила?

— Да ну, ладно, Элико… Подумаешь, большая беда, если ребята несколько персиков в вашем саду сорвали!

— Значит, беда. Отец говорит, вас целая орава была. Да я своими глазами видела, как вы всё там переломали. Ну хорошо, сам ты влез — это еще куда ни шло. Но зачем целое стадо с собой приводить?

— Ну, не дуйся на меня, как маленькая девочка. Считай, что я один ваши персики съел.

— Так ведь мало того, что съели! Вам еще портить надо то, над чем другие пот проливали! Сами небось рукой боитесь пошевелить, ничего в дом не вносите, а чужое пускаете на ветер!

— Сказал — виноват, сдурил. Хочешь, пригоню ребят на сбор винограда? Как возьмемся дружно, в полдня с вашим виноградником управимся.

— Благодарю покорно! Жди от них проку, не столько сделают, сколько напортят.

— А то заставлю их мыть у вас винные кувшины или давить виноград

или как-нибудь мотыжить вам подсобим.

— Мой отец ни в чьей помощи пока не нуждается.

— Ладно, пусть так, — сказал Шакрия. — Только слушай, перестань на меня злиться. До каких пор можно быть в ссоре?. Должны же мы помириться когда-нибудь?

— И не надейся. Я и раньше-то дурой была, что с тобой водилась. А теперь, когда я узнала, что ты за парень… Все равно из тебя человека не выйдет.

Шакрия засмеялся:

— А ты не заметила, как я в последнее время переменился?

— Ничего я не заметила. Какой ты был, такой и остался. Удивительно, как это ты сегодня решился на собрание прийти.

— А вот теперь, увидишь, всегда буду ходить.

— Ходи, если хочешь, дело твое. А меня оставь в покое.

— И тебя в покое не оставлю. Мы с тобой должны газетой крепко заняться. Уж я заставлю дядю Нико локти себе кусать от злости. Думаешь, я спущу ему все его проделки? Мы спину гнули, поле расчищали, а он обрадовался и строит там гараж. Целую неделю мучились, сколько камней оттуда перетаскали, ребята надорвались, перекатывая валуны, а уж кустов сколько пришлось выкорчевать — там их пропасть была, все кругом заросло. Мы себе все руки-ноги о колючки изодрали, две недели ходили расцарапанные, никак не заживало. Думаешь, я ему это спущу?

— Ну и не спускай, только от меня отвяжись!

— Ну, ты не очень-то нос задирай из-за того, что тебе доверили оформление газеты.

— Доверили! Как будто я вас просила! Я уже сказала, что отказываюсь, и все. Только и не хватало, чтобы председатель узнал, что я на него карикатуры рисую. И без того он во мне души не чает.

— Ничего он не узнает. Мы ему не скажем, а ведь он не гадалка!

За изгородью, в глубине двора, скрипнула дверь. Кто-то вышел на балкон.

— Уходи, как бы нас не увидели! Только этого и надо нашим деревенским сплетникам!

— Пусть увидят — чего ты боишься?

Они вышли на шоссе.

— Довольно, дальше за мной не ходи.

— Дорога для того, чтобы по ней идти.

— Ну, так ступай, а здесь я останусь.

— Нет, одному что-то неохота. Зря ты упираешься, Элико, нам с тобой на роду написано вместе ходить.

— Прошло уже то время, Шакрия!

Парень остановился и схватил девушку за руку выше локтя.

— Пошли, Элико, а то, честное слово, подложу взрывчатки и всех вас, Джавахашвили, разнесу в клочья.

Все тот же упрямый нрав, та же сильная рука, беспокойная голова, дерзкий язык. Девушка подчинилась чужой твердой воле, пошла рядом с парнем.

— Насчет взрывчатки вы молодцы. Еще сойдут ли вам с рук ваши давешние шалости с динамитом!

— Сошли уже, кто посмеет слово сказать! Дорогу мы сделали на славу — даже комбайн со своим хедером и то свободно на ней развернется.

Перед мостом Шакрия остановил свою спутницу и показал ей на черневшие впереди, в речном русле, кучи камней: