К. Р.
Шрифт:
В мире в то время было всего три таких учреждения: Институт Пастера в Париже, Институт Листера в Лондоне, Институт Коха в Берлине. Институт Ольденбургского в Петербурге стал четвертым.
Все противники и скептики были посрамлены. А Константин, одновременно думая о неважном здоровье отца, болезни сына, радовался появлению института так, словно последний сможет ему немедленно помочь.
Шел десятый день болезни Гаврилушки. Перемен в лучшую сторону не было. Рамбах был уверен, что это брюшной тиф, и сам часами сидел у кровати мальчика. И вдруг Царь через Дмитрия Константиновича передает, что Рамбах нужен для Цесаревича Николая. Оказалось, Цесаревич отправляется в кругосветное плавание на военном фрегате «Память Азова» и ему нужен сопровождающий врач, поскольку корабельный доктор заболел.
Лиза
— Рамбах знает всё течение болезни…
— Речь идет о Наследнике! Это — свято, — мрачно сказал Константин.
Он попрощался с Рамбахом. Сердце Великого князя и сердце отца было закрыто. Всё переживалось молча, ничего не обсуждалось. И всё отступало перед тем главным, что являло собой Россию.
Сменившись с должности, он поехал к «денежному мешку», раздал солдатам письма. Потом навестил в Семеновском госпитале больного своего солдатика, бывшего ротного артельщика Архипа Тихонова. У него какая-то опухоль на шее и в верхней части груди; его давно уже держат доктора, лечение не помогает. Тихонов очень тосковал, как все солдаты, когда попадали в больницу. Врач сказал, что дела его плохи и вряд ли он выйдет из госпиталя. Константину Константиновичу стало не по себе. Представил опять тот же ритуал: худенький молодой солдат в «мундире для похорон», госпитальная часовня, проводы гроба до первого поворота, и затем без провожающих одинокие дроги до ямы в земле. И это прощание с защитником Отечества?! С доблестным воином, стоящим на рубежах ради спокойствия в стране! Возмутительно. Его песню о похоронах солдата — «Умер» — поет вся Россия. «Неужели даже такое „обширное“ слово не может изменить положение дел?» — мрачно думал Константин.
… Забегая вперед, скажем, что именно это стихотворение К. Р., ставшее народной песней, обратило на себя внимание Царя и военного ведомства. Было пересмотрено положение о солдатских похоронах и учреждена комиссия, постановившая, что прощание с солдатом должно быть достойным и торжественным…
Утром, когда он стоял в церкви и горячо молился за Гаврилушку, вдруг полегчало в душе, посветлело вокруг, и было хорошо стоять на правом фланге роты, молиться вместе со своими солдатами, заодно с ними класть поклоны и благоговейно и безмолвно следить за церковною службою.
Когда Великий князь вернулся домой, с порога все домашние, включая нянюшек, докладывали: «Гаврилушке лучше! Его Высочеству лучше! Мальчик улыбнулся! Малыш кушать попросил!»
Слабый, худой, бледный, он сидел в подушках, похожий на зайчика из-за платочка, завязанного с торчащими хвостиками. Доктор, заменивший так славно Рамбаха, пытался с профессиональной серьезностью скрыть живую радость. Лиза плакала и улыбалась.
— Гаврилушка, я тебе скоро елку в игрушках принесу и Деда Мороза приведу.
— А он пойдет? — шепотом спросил мальчик.
— Обязательно. И подарки принесет.
Константин Константинович взял сына на руки. Сделал знак всем уйти, осталась только няня Вава.
Он баюкал Гаврилушку, напевая, нашептывая ему стихи, которые написал еще в прошлом году со «взрослым» посвящением:
Князю Гавриилу Константиновичу Крошка, слезы твои так и льются ручьем И прозрачным сверкают в глазах жемчугом. Верно, няня тебя в сад гулять не ведет? Погляди-ка в окно: видишь, дождик идет. Как и ты, словно плачет развесистый сад, Изумрудные капли на листьях дрожат. Полно, милый, не плачь и про горе забудь! Ты головку закинь: я и в шейку и в грудь Зацелую тебя. Слезы в глазках твоих Голубых не успеют и высохнуть, в них Уж веселье блеснет…Гаврилушка много спал — набирался сил. А вокруг его детской комнаты с низкими окнами, уставленными цветами, была порядочная суета. «Вот дожили
Гаврилушка все еще лежал в постели. Елку ему нарядили в комнате бабушки Александры Иосифовны и в кресле на колесиках подвезли к сияющему огнями и золочеными орехами зеленому дереву. Гаврилушка был счастлив и крепко держал в руке подаренный ему игрушечный морской палаш.
На семейном совете решено было его отправить для оздоровления в Швейцарию, в Веве, с нянями, камер-фрау, лакеем Рябининым, поваром и доктором Дмитрием Александровичем Соколовым, заменившим Рамбаха.
То был конец зимы, а 29 апреля 1891 года доктор Рамбах, вытребованный от больного Гаврилушки для Наследника, отправлявшегося в морское плавание, останавливал кровь и перевязывал рану на голове Цесаревича в японском городке Отсу. Будущий Император Николай II был с визитом в Японии, где на него совершил покушение полицейский Сандзо Цуда. Но спас Наследника не Рамбах — рана была неопасной. Спас двоюродный брат Гаврилушки — Георгий, греческий принц Джорджи, сын родной сестры Константина Ольги, Королевы эллинов.
Кортеж, в котором следовал Цесаревич, состоял примерно из пятидесяти джен-рикш, а по обеим сторонам узкой улицы были расставлены японские полицейские. Когда один из них ударил Николая саблей, которая соскользнула, и замахнулся второй раз, держа саблю обеими руками, тот выпрыгнул из коляски, а за ним и Георгий, ехавший следом. Он повалил разъяренного полицейского ударом бамбуковой палки, которую купил час назад, и с помощью подоспевшего рикши, везшего Николая, связал его. [36]
36
Мотивы покушения так и остались непроясненными. По некоторым сведениям, у Сандзо Цуда были проблемы с психикой. Его приговорили к пожизненному заключению, и довольно скоро он умер в японской тюрьме от пневмонии. В русских колониях, образовавшихся после революции в Харбине, Шанхае, Нагасаки, ходила упорная молва о романтической подоплеке этой истории. Якобы молодой Наследник мог неосторожно флиртовать где-нибудь с гейшей (в его дневнике действительно есть запись за день до покушения: «… В девять отправились с Джорджи в чайный домик. Джорджи танцевал, вызывая визги смеха у гейш») и тем самым возбудить ревность самурая. Когда Сандзо вязали, он выкрикивал только два слова: «Я — самурай! Я — самурай!» А самураи обид не прощают. Но всё это пока из области догадок и легенд. — Прим. ред.
«Джорджи — мой спаситель…» — скажет Николай, а в дневнике запишет:
«… Спасло меня от смерти великое милосердие Господа Бога».
Спасло. Но, возможно, и намекнуло о такой категории, как справедливость.
В Гатчине в честь спасения Наследника был назначен благодарственный молебен. Вся Царская семья поехала к Императору. Александр III говорил, что телеграммы приходят успокоительные, лихорадки у Ники нет, и он намерен продолжить путешествие. А. Н. Майков попросил Константина Константиновича передать Царю стихи «На спасение Государя Наследника»:
Царственный Юноша, дважды спасенный! Явлен двукраты Руси умиленной Божьего Промысла щит над Тобой!..Константин прочитал стихи. Почти ода. Но действительно «дважды спасенный…». В октябре 1888 года поезд сошел с рельсов… «Все мы могли быть убиты», — ужаснулся тогда Ники. И теперь, если бы не Георгий…
«Как странно все переплелось, — думал Великий князь, — болезнь моего сына, отобранный доктор Рамбах, покушение на Наследника, спасение его от смерти братом моего больного сына… И Гаврилушка выздоровел, и Ники спасся…