К. Р.
Шрифт:
Ах, Лиза! «Две незабудки, два сапфира… ее кудрей руно златое…», как сказал Фет.
Типография так спешила, что через несколько дней уже были готовы гранки. Сергиевский поехал в театр и показал гранки Данильченко. Они были с опечатками, без корректурной читки, но Данильченко стал их просить, а Сергиевский не давал, боясь, что «грязный» набор попадет в руки Великого князя. Петр Васильевич Данильченко неспроста был секретарем «Измайловских досугов» — он умел упрашивать, настаивать, уговаривать. И в этот раз уговорил отдать ему гранки, обещал не показывать их Великому князю.
Но не успел Сергиевский спуститься в артистическую комнату Эрмитажного театра, где готовились к репетиции, как Великий князь спросил:
— Правда, что рукопись набрана?
— Нет, нет! Он не читан, оттиск грязный, — нервно замахал руками Сергиевский перед библейско-величавым Великим князем, уже облаченным в костюм Иосифа Аримафейского. — Через два-три дня я представлю окончательно выверенную и исправленную корректуру. Александра Алексеевна Майкова сама прочитает… Лучше ее никого нет…
За ужином, после репетиции, Сергиевский сидел за столом против Его Императорского Высочества и, как вспоминал потом, «служил предметом особого внимания».
Через два дня он получил от Данильченко гранки, полные корректурных исправлений, изменений, дописок, и узнал руку Великого князя. Получалось, что в ночь с 7 на 8 декабря К. Р. выправил 15 с лишком авторских листов! «И для заправского корректора работа нелегкая, — в отчаянии думал Сергиевский. — Но я-то теперь в каком виде?! Что можно подумать обо мне как об издателе?!» Он пишет извинительное письмо: «… не имел в виду, что Ваше Высочество изволит читать»…
В тот же день ему пришла телеграмма: «Очень прошу, не огорчайтесь. Увидев корректуру у Петра Васильевича, насильно отобрал ее. Не устоял перед удовольствием выправить ее. Нашел в ней сравнительно мало погрешностей. Константин».
«Мало погрешностей…» Их имелось слишком много, но деликатность и доброта Великого князя, как всегда, были безграничны…
В ближайшее время в продаже появились общедоступные издания драмы — рублевые и стоимостью в 75 копеек. Вслед за общедоступными — вышло иллюстрированное, за 4 рубля, а затем роскошное дорогостоящее, с примечаниями и сценами из спектакля.
Большой спрос имели почтовые открытки с героями драмы и сценами из нее.
Естественно, в печати появились и отзывы на издания, в большинстве своем глубокие и развернутые. Один из рецензентов высказал интересную мысль, что «Царь Иудейский» — это не мистерия, а историческая драма, в которой много жизненного, реального, бытового, и потому грандиозное трагическое событие переживается людьми как личное.
Однако лучшим комплиментом критики для Великого князя стало замечание о том, что «Царь Иудейский» напомнил о чистом воздухе пушкинской поры, что вся пьеса — «в тонах пушкинской школы».
Возможно, читая эти строки, Константин Константинович видел перед собой милых его сердцу великих стариков — Гончарова, Фета, Полонского, Майкова, Страхова, а себя — молодым, постигающим у них науку пушкинской школы и мечтающим о романе с вечностью.
Роберт Юльевич Минкельде вошел в кабинет Великого князя с бумагами:
— Ваше Высочество, на февраль 1914-го драма переведена на французский, немецкий, английский, чешский, румынский, латышский, грузинский и армянский языки. Есть еще заявки на переводы, их число стремительно растет…
— Ну что делать? Подобно тому, как вы разрешили госпоже Парзян перевод на армянский язык, разрешайте переводы на любые языки… [84]
Великий князь понимал, что на общественной сцене его пьесе не бывать, и был благодарен Николаю II, который дал согласие на повторный спектакль в следующем, 1915 году. Но как грустно звучат строки его письма глубоко любимой им молодой актрисе Вере Васильевне Пушкаревой: «Хотелось порадовать вас вестью… что последовало высочайшее соизволение на возобновление „Царя Иудейского“ в Эрмитажном театре. Можно ли было думать… при получении этой приятной вести, что не пройдет и двух недель, как война охватит всю Европу?»… [85]
84
Капитан
85
В 1916 году в Театре С. Зимина состоялся благотворительный вечер в пользу русских воинов, собравший цвет российской интеллигенции. Лучшие артисты вновь обратились к «Царю Иудейскому». Роль Пилата читал А. Южин, Иосифа Аримафейского — В. Максимов, прозревшего слепца — О. Правдин, Никодима — Н. Яковлев, Прокулы — А. Яблочкина, Иоанны — О. Гзовская. Оркестр зиминской оперетты сопровождал чтение актеров, исполняя глазуновскую партитуру. Летом 1918 года «Царя Иудейского» поставил Частный театр К. Цезлобина, приобретя полностью материальную часть Эрмитажного спектакля. Но несмотря на то, что в нем были заняты известные актеры В. Юренева, Н. Волохова, Г. Нелидов, И. Рутковская и сам К. Незлобии, спектакль не имел такого громкого успеха, как его первая постановка. «Красная эра» уже не нуждалась в подобных произведениях, и «Царь Иудейский» на долгие десятилетия был похоронен в театральных архивах. Только в 1992 году драма появилась на подмостках Малого театра.
СЫНОВЬЯ УШЛИ НА ВОЙНУ
Несмотря ни на какие события тревожного свойства, и в Германии, и в России стояло дивное лето с перемежающимися грозами, ливнями, солнцем. Пар шел от мощеных тротуаров, над травами в парках висела кисея тумана, и всё цвело, настаивая ароматами теплый влажный воздух. В Германии о неотвратимости войны говорили чаще и увереннее, чем в России. Но в кругу светлого мира летней природы в это не верилось. И вдруг в Германию К. Р. приходит телеграмма от брата Дмитрия, который сообщает о мобилизации.
Константин Константинович в это время лечился в Наугейме, а жена с двумя детьми гостила в Бад-Либенштейне у своей матери. Он немедленно выехал в Бад-Либенштейн, чтобы забрать семью и вернуться в Россию. Это горькое путешествие на всю жизнь запомнила княжна Вера Константиновна.
«В те дни Германия была охвачена военной истерией. Всем чудились русские шпионы и автомобили с русским золотом. Наш автомобиль также был принят за шпионский. На станции, где мы ожидали поезда, кто-то грубо заметил, указывая на брата, что мальчик мог бы, по крайней мере, снять русскую шапку: брат носил матросскую фуражку с надписью „Потешный“.
У русской границы в Эйдткунене поезд остановился. Нам приказали не закрывать окон и дверей вагона. Лишь в отделении детей разрешили затянуть занавески. Мне было тогда восемь лет, брату — одиннадцать. Помню, как нас накормили молоком и черным хлебом. Помню часовых, стоявших у вагона, в остроконечных касках в защитных чехлах и крупной цифрой „33“ на них. Утром нас погрузили в автомобили. Лейтенант Миллер, командовавший нашей охраной, до того весьма вежливый и корректный, вдруг сделался грубым и стал называть мою мать „сударыня“, боясь, видимо, титуловать ее по сану.