К строевой - годен!
Шрифт:
Комбат его не слушал.
– Взвод! Химическая атака, тревога и нападение, все вместе! – Пузо подполковника интенсивно заколыхалось.
Внутри палатки горела двенадцативольтовая лампочка. Света хватало на то, чтобы не натыкаться друг на друга. Дышать через новые противогазы легко, и одно большое стекло способствует лучшему обзору. Только жарко. Пот льет, не переставая.
Химвзвод дисциплинированно отсидел положенное и в полном составе спокойно вышел из палатки.
Каждый после того, как снимал
Врач глянул на щуплого, измочаленного процедурой Валетова, вцепившегося обеими руками во фляжку с драгоценной водой, и вернулся к журналу, где стал заполнять одну за другой колонки, стоящие напротив фамилии военнослужащего.
– Самочувствие?
Валетов заныл:
– Дяденька, напишите чего-нибудь, чтобы я уехал отсюда, а?
– Я напишу, и армия не получит новые противогазы. Да что ты, милый. Даже если тебе плохо, тебе все равно хорошо.
– Тогда на хера вопросы?
– Меня предупреждали, что химики большие оригиналы. Голова болит?
– Попа. Долго на земле пришлось сидеть.
– Пи...уй отсюда! Следующий!
Дождавшись своей очереди, Простаков тихонько подошел к доктору, а тот все писал что-то про ефрейтора Петрушевского. Здоровая туша бросила тень на журнал, солнце перестало светить на бумагу, и глазам стало легче.
Капитан посмотрел вверх.
– Ух, два Ивана, вот так и стой. Самочувствие?
– Чего?
– Самочувствие, спрашиваю.
Леха почесал под левой подмышкой. Кителя на нем не было, стоял он в майке, и доктор видел, как здоровая лапа скребет под клоком черных волос.
– Чего это такое, ваше чувствие?
– Недоразвитие? – Капитан с неподдельным интересом впялился в черные глазищи.
– Обижаете, у меня член до колен.
– Шутишь, рядовой. А вот отрежу тебе половину.
Простаков искренне обиделся.
– Вас, военных, ничем не удивить. А пацаны еще в деревне бегали глядеть на меня, когда я в баню ходил. И не надо говорить, что я не развитый.
Резинкин зевал на солнце и любовался родными просторами.
– Самочувствие?
– Доктор, плохо мне.
– Да?... Что-то не вижу.
Резинкин схватился за голову.
– А так?
– Не катит. Плохо получается. Здоров ты, воин. Головка болит?
– Ага, постоянно хочется, особенно когда подышишь в палатке через противогаз.
– Понимаю. Могу посоветовать от болей в головке следующее: наденьте обтягивающее белье, попытайтесь сменить аромат духов, побрейтесь, сделайте пирсинг, слушая песни двух любящих друг друга девушек, внушите себе, что вы лесбиянка. И нужда в головке отпадет сама.
– Спасибо, доктор, вы так добры ко мне.
–
– Я чувствую, что поменялся, может быть, мы, как две девушки, встретимся как-нибудь в кустиках?
– Пшел вон, смерд! Следующий!
– На-а-ррряд! Смирррнооо! – последнее «о» вышло позорно-затяжное. Может, подполковник спишет на небольшой срок службы?
Лейтенант Мудрецкий вовремя не заметил, как за каким-то лешим подошел Стойлохряков – комбат и местный царь. Просто царь.
Нижняя тяжеленная челюсть за массивными свисающими щеками едва уловимо ходила вверх-вниз, раздался рык, и на молоденькие деревца, стоящие за спинами построенных в шеренгу бойцов, налетел майский ветерок. Рядовой Резинкин, торчащий в середине, позволил себе вернуть на место сдвинувшуюся набок кепку. Этот красномордый, огромнопузый, с выпученными глазами мужик обладал природным даром замечать недостатки и недостаточки. Обязательно что-нибудь, да найдет, до кого-нибудь, да докопается.
Услышав за спиной рык вожака стаи, молодой самец Мудрецкий принял принудительно-уставную стойку.
Неловко приложив к полевой кепке руку, Юра хотел что-то там доложить, но брошенное толстыми сухими губами «Вольно!» отодвинуло его на два метра назад. Пространства как раз хватило, для того чтобы власть смогла повернуться к бойцам лицом.
– Когда домой, Агапов? – Комбат уставился на известного в батальоне дембеля, проявлявшего чрезмерную любовь к одеколонам, душистым шампуням, увлажняющим кремам для кожи, фирменным бритвенным станкам и прочим гигиеническим средствам.
Сто восемьдесят два сантиметра армейской красоты зашевелили еще более толстыми, чем у комбата, губами:
– Варя!
Замыкающий строй Бабочкин Валера, попросту Баба Варя, сделал шаг вперед и доложил звонким голосом:
– Товарищ подполковник, его «высокоблагородию» старшему сержанту Агапову, чести и совести нашего взвода, осталось находиться в расположении всеми нами любимой воинской части, к его счастью и нашему сожалению, всего тридцать девять суток.
Баба Варя, шагнув назад, вернулся на прежнее место.
– Значит, тридцать девять, «ваше благородие». Пожалуй, округлим до сорока.
– Товарищ подполковник... – замычал толстогубый теленок.
– Молчи, а то округлю до пятидесяти, а там и до ста.
Старший сержант потух, словно хлипкая свечка в торте под дуновением взрослого дяди.
– Дисциплина! – хмыкнул Стойлохряков. Натренированное лопать жрачку пузо колыхнулось.
Мудрецкий густо покраснел. Ему показалось, что после этой фразы его вогнали в землю по колено.
– Спасибо, Агапов, просветил. И справочная хорошо работает. На сельской ферме не хочешь оставшиеся дни провести?