Изверг
Шрифт:
•
Его поместили в другую камеру, не в ту, что прошлый раз. На другом этаже, ближе к середине коридора. Но она точь-в-точь такая же. Четыре квадратных метра: койка, стол и раковина для мытья и справления нужды. Снова та же мешковатая роба. Ни газет, ни радио, ни телевизора, ни посещений.
Он не возражал.
Им его не сломить. Как вышло, так и вышло. Он не хотел читать, не хотел никого видеть, не хотел тосковать.
Когда его вели по коридору в камеру, навстречу попался один из заключенных. Они узнали друг друга. Фредрик много раз видел его на фотографиях, это один из самых известных в стране преступников, из тех, что неизменно вызывали у народа симпатию и пользовались
Вертухай не донимал. То ли сам раскумекал, то ли помогли ему — так или иначе, в дверное окошко никто подолгу не пялился, кофе Фредрику подавали чаще, чем положено, а на «проветривание» в клетке на крыше отводили куда больше часа, он это знал, и вертухай тоже, и несколько дней ему доставалась двойная порция — целых два часа за забором и колючей проволокой, но с небом над головой.
Кристина Бьёрнссон приходила к нему через день. Она ссылалась на документы и на стратегию, но фактически с прошлого раза ничего не изменилось, аргументация апелляционного суда не будет отличаться от аргументации суда низшей инстанции; адвокат приходила, главным образом чтобы приободрить его, передать приветы от Микаэлы, внушить ему веру в продолжение, в будущее.
Он ценил ее старания, слухи не лгали, она действительно прекрасный специалист. Но на сей раз, нет, на сей раз ничего не выйдет, в суде низшей инстанции единственный юрист — судья — воздержался. Теперь же, в апелляционном суде, заседали только юристы, неспециалистов здесь не было, а юристы смотрели на реальность с точки зрения буквы законы, с точки зрения параграфов и профессиональной практики. Он сдался. И сказал ей об этом, а она загорячилась, объявила, что сдавшийся уже, считай, приговорен, что это чувствуется в зале суда, что это равнозначно признанию вины. Она приводила пример за примером, многие приговоры были ему знакомы, она защищала людей, которые совершали самые идиотские преступления, и их оправдывали, потому что они не сомневались в оправдании, их внутренний настрой становился всеобщим ощущением в зале суда.
Охранник постучал в дверь. В окошке появился поднос с соком, куском мяса и картошкой. Он покачал головой. Еда его не интересовала. Наверняка вкусно. Но есть не хотелось. Ему словно бы вообще стало противно есть, ведь с едой ты словно продолжал жить как ни в чем не бывало. А если не ешь, то ни в чем не участвуешь. Это не его жизнь. Он ее не выбирал.
Когда процесс возобновился, его каждое утро отвозили в новый зал безопасности на Бергсгатан, куда после угроз перенесли слушания. В апелляционном суде действовала сокращенная процедура, некоторые свидетельские показания представляли в аудиозаписи, иные вопросы задавались сугубо формально. Процесс занял три дня. Он сидел на том же стуле, что и раньше, отвечал на те же вопросы. Похоже на спектакль — прошлый раз они репетировали, а теперь играли премьеру, которая будет отрецензирована. Он старался сидеть выпрямившись, выглядеть спокойным, уверенным, что его снова оправдают, но получалось плоховато, ведь ему было все равно, и он не чувствовал уверенности, что хочет домой, и они наверняка это замечали, видно же.
Фредрик больше не тосковал. Исчерпал тоску до дна. Вечерами после дневных слушаний лежал на койке и смотрел в потолок, стараясь в желтой, как моча, краске разглядеть былую жизнь. Один час.
Друзей у него немного, и так было всегда, те, что остались, жили теперь далеко, один в Гётеборге, другой в Кристианстаде,
Еще час.
Ни братьев, ни сестер у него нет, как нет и родителей.
Еще час.
У него есть Микаэла, он думал, что любит ее, и это правда, но Микаэла по-прежнему молода и не может жить с ним в скорби по его ребенку, это несправедливо.
Еще час.
Она говорила, что хочет этого, и он верил, когда она так говорила, сейчас, но однажды им придется идти дальше, и она не выдержит, не сможет жить с убитым пятилетним ребенком, запечатленным в каждом вдохе и выдохе.
Еще час.
Потолок цвета мочи.
Еще час.
Странное дело.
Еще час.
Всю жизнь он провел на бегу, до краев заполняя каждое мгновение, боясь, что все вдруг опустеет, перестанет существовать.
Еще час.
Так и жил, цеплялся за дни, чтобы заглушить вечное беспокойство и уйти от одиночества.
Еще час.
Даже в ту пору, когда вокруг были люди, от которых он зависел, когда он ловил настоящее, чтобы увидеть их.
Еще час.
И вдруг, когда их не стало, когда ему нет надобности в этом треклятом настоящем, только оно и осталось — желтый, как моча, потолок, время, мысли, ничто больше не имело значения, он не мог ни на что повлиять, ничего изменить, и это внушало спокойствие, он был совершенно спокоен, как мертвец.
Слушания продолжались почти неделю. Вынесение приговора дважды откладывали, каждая буква важна, каждое слово, этот приговор будут детально анализировать все СМИ, его целиком напечатают крупные газеты, телегеничные эксперты будут разбирать его в выпусках новостей; за судьбой отца, застрелившего убийцу пятилетней девочки, следили люди, разделявшие его скорбь о потерянной дочери,
люди, считавшие, что убийство есть убийство, независимо от обстоятельств,
люди, уважавшие его за мужество и за защиту, какую он им обеспечил, сделав то, чего не сумело сделать общество,
люди, говорившие о непростительной мести и требовавшие длительного тюремного срока, в назидание остальным,
люди, которые истязали и убивали других сексуальных преступников, ссылаясь на выводы суда низшей инстанции о необходимой самообороне.
Приговор вынесли в субботу. Утром, в девять часов четырнадцать минут. Полный текст можно было получить у охранника зала безопасности в здании стокгольмского суда. Журналисты выстроились в очередь, с мобильными телефонами в руках, чтобы быстро передать в редакцию новый текст, рядом фоторепортеры, чтобы отснять во всех ракурсах кипы документов; присутствовали там и прокурор Огестам, и Кристина Бьёрнссон, и кое-кто из любопытной публики. Фредрик узнал обо всем через ненавистное дверное окошко. От охранника, приносившего ему дополнительный кофе и продлевавшего прогулки. Тот сказал, что ему очень жаль, что это ужасно, что поднимется несусветная шумиха.
Десять лет.
Апелляционный суд приговорил его к десяти годам тюрьмы.
•
Малосрочник сожалел. Зря он так. Зря так отметелил Хильдинга. Чертов Хильдинг! Кретин вонючий! Какого дьявола ему понадобилось ныкать всего «стеклянного турка»? Какого хрена он тусовался с крутым бугаем, до дна опустошив огнетушитель? Все сусло драной кошке под хвост. Как тут не отметелить. Хорошенькое дело, если б Хильдинг все заглотал, а после безнаказанно отплясывал по отделению! Так нельзя. Нельзя! Только вот зря он этак его уделал. Видок-то у Хильдинга был аховый. Наложат швы, это понятно, но назад он уже не вернется. Сюда точно не вернется. В Тидахольм отправят. Или в Халль. Они всегда так делают. Назад никогда не отсылают. Маловато их осталось.