Изверг
Шрифт:
У него не было слез. Горе навалилось во вторник, обокрало, опустошило его, осталась лишь дыра в груди.
Ее больше нет.
Ее больше нет.
Ее больше нет.
•
Наверное, ему полагалось петь. Кантор что-то играл на органе.
Они вместе вышли из гулкого здания. Ребекка окропила гроб святой водой, сказала все, что нужно, потом обняла и его, и Агнес, старалась утешить, но не могла, собственное горе, злость, уязвимость вынудили ее резко оттолкнуть их от себя, посмотреть
Они молча стояли на дорожке. Солнце, как и раньше, лето, такое же долгое лето, как в ту пору, когда он ходил здесь с дедом.
Сейчас ее предадут земле, среди многих других.
— Мои соболезнования.
За спиной полицейские — хромой, что уже в годах, и Сундквист, который их допрашивал. Оба в черном.
Сами догадались или таков полицейский этикет? — подумал Фредрик.
— У меня нет детей, поэтому мне, наверное, не понять, но я терял близких и знаю, каково это.
Хромой пожилой полицейский смотрел вниз, на дорожку. Слова его звучали неуклюже, чуть ли не жестко, но Фредрик понял, что шли они от сердца и стоили больших усилий, чем казалось.
— Спасибо.
Они поздоровались, пожали друг другу руки. Сундквист что-то сказал Агнес, он не разобрал, что именно.
Молчание. Слышался лишь легкий ветерок, играющий вокруг, он дул уже несколько дней, может, дело к дождю, последний раз дождь шел три недели назад, и все, казалось, успели забыть, что существует что-то, кроме вечной жары.
Пожилой откашлялся и снова заговорил:
— Не знаю, имеет ли это для вас значение, но скоро мы его поймаем. Все наши люди брошены на поиски.
Фредрик пожал плечами.
— Верно. Вы не знаете, имеет ли это для нас значение.
— А что, имеет?
— Нет. Наша дочь умерла. Что бы вы ни сделали, этого не изменить.
Пожилой полицейский кивнул:
— Понимаю. Со мной было так же. Для нас это работа. Мы обязаны наказать преступника и предотвратить новые преступления.
Фредрик как раз взял Агнес за руку, собираясь уйти, немного побыть наедине со своим горем. Но сейчас обернулся к полицейским, посмотрел сперва на старшего, потом на второго, на Сундквиста:
— Что вы имеете в виду?
— Со вторника мы держим под наблюдением каждый детский сад, каждую школу.
— Поскольку ожидаете, что именно там он появится?
— Да.
Фредрик отпустил руку Агнес, перехватил ее взгляд, она ждала и могла подождать еще немного.
— Какие же это детские сады и школы?
— Здесь. В округе. Во многих местах, на большой территории.
— Вы наблюдаете, так как думаете, он сделает это снова?
— Мы наблюдаем, так как уверены, что он попытается еще раз.
— Почему?
— Нам известно, как он действовал раньше. И мы располагаем профильным заключением, психиатры и психологи обследовали его намного детальнее, чем любого другого заключенного в стране, он наверняка будет делать это снова и снова, пока не останется иного выхода, кроме самоубийства.
— Вы вправду уверены?
— Уже одно то, что он не прятался от вас перед… перед этим, по мнению психологов, означает, что он преступил последний рубеж, за которым существуют только разрушение, ненависть к себе, и больше ничего.
Он снова взял Агнес за руку. Кладбище такое огромное. Он одинок. И она одинока.
Они будут жить дальше, он, возможно, с Микаэлой, она с кем-то
С кладбища они поехали в ресторан в центре Стренгнеса. Он высадил Микаэлу по дороге к их общему дому, долго держал ее в объятиях.
Дальше он поедет с Агнес, побудет с ней вдвоем, еще чуть-чуть.
Они сидели на воздухе, в неказистом внутреннем дворике, который в летний сезон становился частью ресторана. Столик был втиснут между стояком для выбивания ковров и велопарковкой, зато в тени, на легком ветерке, и поодаль от других посетителей.
Потом они поехали на станцию, но, когда Агнес уже собиралась купить билет в табачной лавке, служившей по совместительству билетной кассой, передумали. Фредрик предложил отвезти Агнес домой, в Стокгольм, тогда они еще немного побудут вместе, не станут прощаться именно здесь и сейчас, они выговорили себе сотню километров по запруженному шоссе, чтобы попробовать разобраться, как вышло, что они потеряли не только ребенка, но утратили связь друг с другом, двое взрослых людей, которых завтра будет соединять лишь общее горе.
Говорили они не очень много. Сказать-то нечего. Фредрик высадил ее на площади Санкт-Эриксплан, она сказала, ей нужно в магазин, не хотела идти прямо домой, в пустую квартиру. Они обнялись, она легонько поцеловала его в щеку, он провожал ее взглядом, пока она не исчезла за углом Бирка гатан.
Он бесцельно колесил по центральным улицам. Лето в разгаре, горожане разъехались, народу мало — одинокие туристы на пути к указанным на карте достопримечательностям, старики с тростями, которым уже не по силам выбраться за город, да кое-кто помоложе, у кого нет на это средств, а в остальном только пышущий зноем асфальт. Фредрик купил мороженое, сел под зонтиком, рядом с какой-то девушкой, и стал есть, меж тем как мимо проезжали пустые автобусы и редкие легковушки, потом остановился заказать минеральной воды у скучающего владельца кафе, потом поехал дальше по городу, который медленно возвращался домой, ужинал, ложился спать. По-настоящему так и не стемнело, короткая ночь и искусственное освещение большого города не подпускали настоящую темноту, и вскоре Фредрик уснул на переднем сиденье машины, прислонясь к боковому стеклу, на парковой аллее Юргордена.
Одежда прилипла к телу. Светлый костюм измялся, да и умыться не мешало бы. Проснулся он рано, по-утреннему бодрые утки кричали наперебой с пьяными тинейджерами, которые возвращались домой. Стокгольм улыбался, и Фредрик немного прошелся, чтобы расправить спину, болевшую после пяти часов сна в сидячем положении.
Он снова сел в машину, проехал по Юргорденскому мосту, мимо концертного зала имени Бервальда, остановился на парковке перед Шведским телевидением. Последний раз они виделись три года назад, Винсент ушел из «Дагенс нюхетер», стал телевизионщиком, редактором в редакции новостей, выпускающей «Раппорт» и «Актуэльт», когда Фредрик заходил, он сидел в дальнем конце огромного зала, полного гула голосов, раздавал репортерам телеграммы и короткие информационные сообщения. Позднее, примерно год назад, он перебрался в утренние новости, кромсал ночные происшествия, варил из них новую кашу, как он сам выражался, и стал с тех пор стандартной деталью огромной фабрики новостей, и при наличии жены, детей и быта это пока вполне его устраивало.