Извек

Аладырев Святослав

— Не побрезгуй, отведай, чем сами кормимся, небось, не хуже прочего будет.

Извек невольно вспомнил ромейскую присказку: «чем бог послал». Когда слышал эту дурь, всегда хотелось самому послать и говорившего, и их бога. Человек создан Родом для того, чтобы самому всего добиваться, не дожидаясь подачек ни от богов, ни от кого другого.

Сотник взял плошку, отхлебнул, принялся за пироги. Бабка, прищурившись, с удовольствием поглядывала на гостя. Какой женщине не приятно, когда её стряпня нравится, а судя по лицу Извека, пироги пришлись

по вкусу.

— Давно ничего вкусней не пробовал, — похвалил Сотник. — Спасибо тебе, хозяйка.

— Да не хозяйка я, — отмахнулась бабка. — Хозяйка тут Наина, сестра моя младшая. Только уехала она. На старости лет дождалась наконец достойного героя. Пока молодая была, всё кичилась красотой, мудростью, да колдовским умением… дура. А теперь, когда все окрестные тропинки песком засыпала, всё — таки смилостивилась, подпустила к себе. И то признать, герой терпеливый попался. Иной бы давно плюнул и, за полвека, другую бы нашёл, детьми обзавёлся. Этот — нет, каждые три года приезжал, пока её руки не добился. Такой верности поди уже и не сыcкать.

— Чудно! Право слово! — согласился Извек. — Выходит, теперь ты всем заправляешь?

— Теперь я. Чугайстыри здешние всё больше в норах обретаются, да в пещерах. Изба совсем без присмотру. Иногда, как анчутки налезут погостить, так весь дом вверх дном. Шалуны, язви их в душу. Вот и наведываюсь, временами, приглядеть.

Извек оглянулся, поискал глазами ступу или помело. По углам не увидал, а интересоваться — неловко. Спросил о другом:

— Слушай, бабуля, а с чего ты к коню такая ласковая? Он же у тебя все травы пожрёт, а ты собирала, сушила.

— Не я — Наина, это всё от неё осталось, да теперь вряд ли пригодится. Сама—то я другую волшбу пользую. Мне травы ни к чему. А ушастый твой пусть побалуется. Я ведь про него давно знаю, сестра рассказывала перед отъездом.

Сотник застыл с пирожком в зубах. Старуха, заметив его удивление, с улыбкой продолжала:

— Он ведь у тебя недавно?

— Двух лет не прошло.

— А до того чей был, не ведаешь?

— У Юсуф—хана был, пока в того стрела не попала. Хан помер, а коня на торжище привели — никого к себе не подпускал. Я возьми и купи, сдуру. Все деньги отдал, да ещё и у друзей занял. Меня почему — то принял, вот теперь и езжу.

— Это потому, что чует в тебе… хорошего человека. А ведаешь ли, откуда Наина его знает?

— Откуда?

— От Юсуфа, его хозяина, который этим конём больше всего на свете дорожил… ты пирожок — то ешь, а то встрющился, как горох на плетне. Ешь, а я рассказывать буду.

Извек торопливо кивнул, куснул забытый пирожок, отхлебнул завару. Вкуса уже не ощущал, слушал бабку.

— Начнём с того, — продолжала рассказчица. — Что жеребчик твой, один из потомков крылатых коней, а они твари с характером. Даже когда, по воле богов, крыльев лишились, лучше не стали. Хан с ним изрядно намаялся, пока не примучил. Хотя конь хорош, умён, в бою силён, в беге вынослив…

— Не знаю как в бою, а пожрать любит! —

пробурчал Извек с набитым ртом.

— Про бой ещё узнаешь, какие твои годы. Сейчас речь о другом: появилась у Юсуфа мечта, чтобы у коня этого вновь крылья отросли. Так он этой мечтой заболел, что объездил всех известных магов и волшебников. Да всё напрасно. Ни один за такое дело не взялся, и не мудрено — супротив богов не попрёшь.

— Эт точно! — со знающим видом подтвердил Сотник. — Хотя старики рассказывали, что в давние времена шатались по земле трое, из леса. Лихие ребята были. Говорят и богам от них доставалось…

— Были, — отмахнулась старуха. — Двое из них и сейчас где — то бродят, может ещё встретишься, сам порасспросишь.

— Так что хан? — напомнил дружинник.

— Хан загрустил но, лета три тому, услыхал, что осталась ещё одна ведьма, самая сильная. Долго донимал волхвов расспросами и, разузнав дорогу, явился к Наине. Обещал горы злата и груды каменьев, но сестра только посмеялась. Сказала, что проще сделать крылья самому Юсуфу, чем его скакуну.

Правда потом, когда понурый хан собрался уезжать, сжалилась. Предложила на время превратить коня в человека, дабы тот речь людскую понимать научился. Юсуф тут же согласился и, оставив скакуна, воротился домой…

Челюсть Извека отвисла, брови скакнули к потолку, волосы и борода стали дыбом. Старуха, не замечая его оторопи, неспешно продолжала:

— Целый год в услужении сестрицы был здоровенный детина с разумом ребёнка. Дрова колол, сено косил, помаленьку учился говорить. Перед приездом хана — уже всё понимал, но слова складывал худо и лопотал как двухлетка. Я тогда заезжала на денёк. Помню, Наина даже прослезилась, перекидывая парня обратно в коня. Однако, деваться некуда, обещала — надо отдавать.

— А потом? — еле вымолвил Сотник.

— Потом приехал Юсуф, забрал поумневшего скакуна и распрощался, а вскоре после этого погиб. Теперь ученик моей сестрицы у тебя.

— Так я что, на человеке езжу?

— Да нет, — хихикнула бабка. — Конь он! Простой конь, только гораздо понятливей других. Так что радуйся, таких лошадей по всему свету не сыщешь.

Сотник недоверчиво посмотрел в окно, где виднелся чёрный хвост, пригладил бороду, поднялся.

— Ну, бабуля, спасибо тебе за угощение, а мне пора и честь знать. Поеду наверное, дорога не близкая, раньше поедешь — раньше доедешь. А то, боюсь, ещё маленько поговорим, и выяснится, что я раньше конём был.

Старуха помолчала, вспоминая, отрицательно покачала головой.

— Нет, про тебя Наина не говорила. А если решил ехать, то так тому и быть, неволить не буду, езжай. Разве что гостинцев тебе на дорогу соберу. Конь твой и так пропитание отыщет, а твоя сумка у седла — совсем пустая, тоньше попоны висит. На ко, захвати! До ближайшей веси два дня шагом, скоком — день, всё одно проголодаешься.

Её сухие морщинистые руки уложили оставшиеся пирожки на чистую тряпицу и ловко скрутили узелок.