Изувер
Шрифт:
— Как настроение, Михаил?
— Нормальное. Отдохнул, выспался…
— Будем работать?
— Куда деваться?!
— Ну, опять… — Омельченко сдержанно засмеялся. — Миша, знаешь, что самое драматическое в этой ситуации?
— Что? — Литовкин хмуро смотрел на него.
— То, что ты на игле. А все остальное…
— Согласен. Отсюда и все беды. Я понимаю. Нормального вы бы меня не тронули.
Оперативники переглянулись.
— Ну, возможно, была бы какая-нибудь другая ситуация, Михаил. Жизнь-то, она разная… — Омельченко
— Это не гадость, Андрей… забыл ваше отчество?
— Михайлович.
— А, легко запомнить… Ну вот, вы же не пробовали.
— Почему не пробовал? Пробовал. В Чечне когда служил. Когда над головой свои же снаряды рвались. Когда в грязи и в холоде месяцами сидели не жрамши… Попробовал, как же.
— Ну и как? — Литовкин с интересом глянул на офицера.
— Зараза. Никакого кайфа не получил. Блажь, распутство… Пропадешь, Миша! Брось! Как старший тебе советую… Большие дозы принимаешь?
— Да нет, обычные. Грамм-два.
— И как часто?
— Теперь уже два раза в неделю. Больше не выдерживаю.
— М-да.
Помолчали. Машина спускалась к водохранилищу. Был серый ветреный зимний день, ТЭЦ, как легендарный крейсер «Аврора», дымила всеми своими четырьмя трубами и, казалось, плыла.
Чуднб! Отсюда, с высокого правобережья, ТЭЦ — как на ладони, и сходство с кораблем максимальное. Несколько лет назад, до перестройки, когда еще жила Советская власть и праздновали по инерции очередную годовщину Великой Октябрьской, внешнее сходство теплоэлектроцентрали использовали в пропагандистских целях, по вечерам и в ночи полыхали, отражаясь в водохранилище, гирлянды лампочек, которые высвечивали, знакомый всему миру контур крейсера, и на борту его горели цифры: 1917–1985…
Как давно все это было! Сколько лет прошло!
— Проблемы с финансами есть, Михаил? — спросил Омельченко.
— Нет. Я же челнок, деньги у меня есть. Не нужно. — Литовкин понял намек.
— Кто-нибудь о нашей встрече знает? Из твоих знакомых, та девушка, у которой ты ночевал.
— Нет. Я же не чокнутый. Тайна — это когда знает один.
— Правильно. Спать будешь спокойнее.
Омельченко взял тон парня: говорил коротко, сжато — шел у них вполне деловой, сухой даже диалог. Брянцев молча вел машину.
— А вы объяснительную когда мне вернете, Андрей Михайлович?
— Ну… Не спеши. Да и чего ты беспокоишься?
Мы умеем хранить тайны.
— Я поработаю, я согласен. У меня сейчас нет выхода, я понимаю, Литовкин был заметно подавлен.
— Мы поможем тебе вылечиться, Михаил.
— Я сам вылечусь, если захочу. Брошу, и все.
— Конечно, многое от тебя самого зависит, но врачебная помощь все же нужна: хотя бы консультации, лекарства…
— Что я должен буду делать, Андрей Михайлович?
— Да ничего особенного. Общаться с теми же людьми,
— А если конкретно?
— Конкретики пока не будет. Ты сам назвал Кушнарева — Кашалота. В какой-то мере он нас интересует, впрочем, как и все остальные. Ну, раз нас свел случай… Слушай, что там, возле киоска, или где ты можешь оказаться, будут говорить, какие станут называть имена. Вообще, будь полюбознательней. Все пригодится.
— Если я перестану колоться, мне не станут доверять.
— Правильно. Постарайся имитировать. Пакетики покупай, а колоться не обязательно, Миша. Что ты, в киоске, что ли, колешься? На глазах у этой продавщицы, Марины?
— Нет, конечно. Колюсь я в другом месте, на квартире у одного пацана. Соберемся человек пять, сварим опий и… поехали! Полетели! Ладно, это я сам, Андрей Михайлович. Это я сам решу.
— Брось эту гадость, Миша! — подал голос Брянцев. — Влипнешь похуже. Или СПИД подхватишь. Тогда…
— Да я понимаю, Олег Иванович.
— Ну а раз понимаешь…
Так, за разговорами, вполне дружескими, доверительными, они доехали до автостоянки. Литовкин вышел из машины. А оперативники поехали назад, в управление.
Расставаясь, договорились, что агент позвонит через неделю…
Кличку он получил Челнок. Правда, сам Михаил Литовкин об этом не знал. И никогда, наверное, не узнает: компьютеры в управлении ФСБ весьма неразговорчивые.
Для посторонних, разумеется.
Глава 22
ПАХАНАТ ПОСТАНОВИЛ…
Рукастая снегоуборочная машина выгребла из; громадного сугроба напротив шинного завода труп какого-то человека явно «кавказской национальности». Водитель этой машины был в некотором подпитии, не сразу заметил, что захваты кинули на транспортер мерзлое тело, а когда труп оказался на уровне его дико расширившихся глаз, водила заорал дурным голосом, решив, что в механизм попал рабочий Васек, помогавший ему с лопатой в руках. Тот тоже был с глубокого похмелья (вчера наконец дали получку за ноябрь прошлого года), мог оступиться, попасть ногой на захваты, и его понесло…
Но Васек был жив-здоров, преспокойно покуривал в сторонке, опершись на лопату, — механизм и сам хорошо со всем справлялся.
Труп увидел и шофер самосвала, выглянувший из кабины — не хватит ли насыпать? — тоже заорал, и выключенный транспортер остановился.
Труп Гейдара Резаного лежал теперь на самом верху транспортера, свесив голову и руки вниз, как бы вглядываясь в холм снега, прикидывая, как поудобнее спикировать на него.
— Стой, придурок! — еще раз крикнул шофер самосвала водителю снегоуборщика. — Ты чего, ослеп, что ли… мать твою в глаз! Кого мне валишь? Я трупы не вожу. Давай назад! Васек, хватит сачковать. Гляди, чего вы мне грузите, алканы гребаные!.. Серега, включай назад!