Изувер
Шрифт:
Сука помогала себе даже хвостом — черный и толстый, он мощно лупил по земле, поднимая вместе с яростно скребущими лапами тучу пыли.
Рыча, жалобно уже повизгивая, псина тащила за собой Койота в лес, в заросли, словно надеясь, что там, в полумраке сосен и кустарников, в тесноте, ей удастся вырвать, освободить язык, а тогда уже кинуться на человек с удесятеренной яростью. Но человек держал ее за язык словно клещами, оба они отлично понимали: уступить — значит погибнуть.
Сука, лежа теперь на земле, тяжело поводила впалыми боками, давая себе передышку, рассчитывая,
Тем более ей встретился человек не робкого десятка и обладающий железным хладнокровием.
Одичавшей этой, изгнанной из города суке не повезло второй раз. И последний.
Койот не собирался давать псине передышку.
Наклонившись, он стал на нее коленом, со страшной силой надавил собаке на грудную клетку. Он почувствовал, какие мощные у нее ребра. Конечно, распрямиться и стать на грудь собаки обеими ногами ему не удастся — правая рука по-прежнему держала язык. Значит, надо придумать что-то еще.
Пока они пребывали в прежнем положении: сука лежала под Койотом, а он соскальзывающим с ее груди коленом норовил лишить ее возможности двигаться, сопротивляться. И все давил, давил… но желанного хруста ребер так и не услышал.
— А, паскуда! — бешено выкрикнул Койот, когда псина дернулась в очередной раз и едва не вырвалась.
Выхода не было. Он должен был победить эту тварь. Во что бы то ни стало!
Став на колени и оттянув голову собаки, Койот вцепился зубами ей в горло. Рот его тотчас наполнился вонючей и грубой шерстью, сразу стало трудно дышать, его едва не вырвало. Псина забила задними ногами, тупые когти с яростной силой рвали на Койоте матерчатую дешевенькую куртку, доставая через порванную ткань и голое тело, но Павел согнутой левой рукой, острым ее клином, что было сил давил и давил на живот, на розовую податливую собачью плоть, ощущая ее внутренности. Из сосцов брызнуло молоко, пальцы Койота стали липкими, и он сжал левую руку в кулак, отвернул немного лицо…
Он все сильнее и сильнее сжимал челюсти, сам уже рыча по-звериному, сатанея, с первобытным наслаждением чувствуя, как хрустит под его зубами горло собаки, как она начинает задыхаться, слабеет, оказывает все меньшее сопротивление.
Псина обмочилась. Теплая моча залила левый локоть Койота, которым он по-прежнему давил живот собаки, не давал ей действовать задними ногами. Собачья моча. В другой ситуации Койот брезгливо пнул бы собаку и прошел мимо, а сейчас только порадовался…
Ему стало казаться, что зубы его попали не на совсем удачное место, собака дышала, в горле еще оставался ход для воздуха. Тогда он осторожно, как бы перебирая хрящи, не ослабляя общего усилия, сместился чуть вправо, и снова с бешеной силой сжал челюсти.
Раздался хруст, собака сделала новую попытку освободиться, забилась от носа до кончика хвоста, но силы уже покинули ее.
Челюсти псины явно слабели.
Язык посинел и подался вперед под его рукой.
Не бился уже хвост.
Желтые глаза, в которых по-прежнему горела ненависть ко всему роду человеческому, постепенно
Псина была побеждена.
Но Койот не спешил разжимать челюсти и отпускать язык собаки. В предсмертной агонии она может полоснуть сто сватки клыками так, что вся эта борьба, весь этот зверский поединок окажутся для него бессмысленными.
«Homo sapiens» — на то и разумный человек.
Надо подождать. Да и челюсти свело, они — как замок с заклиневшим ригелем, попробуй еще разомкнуть их.
Ах, как мерзко, до тошноты мерзко во рту! Как противно воняет эта псина!!.. Блевотина, казалось, плещется уже в самых зубах. Но если он не победит приступ рвоты, рот придется раскрыть…
Стал думать о другом. Закрыл таза. Старался меньше вдыхать запах псины.
Прошло еще пять, может, десять, а может, и пятнадцать минут. Псина уже не подавала никаких признаков жизни. И Койот наконец понял, что все кончено, что он душит, грызет уже мертвую собаку.
Он встал на колени. Его трясло. Рот был забит шерстью.
Качнувшись в сторону, сблевал — с блевотиной вывалились клочья шерсти, сгустки крови: то ли его собственной, то ли этой дикой твари.
Малость полегчало.
Сел возле собаки (дрожали и ноги, он бы не смог сейчас стоять), прыгающими пальцами закурил. Жадно глотая дым, приводя расшалившиеся нервы в порядок, уже без интереса, спокойно смотрел на поверженного врага.
Сука. Кормящая. Бросившаяся защищать своих детенышей. Они должны быть где-то поблизости.
Должны.
Выдернув из ямки «лопатку», поднятую им на железнодорожном полотне, Койот пошел в глубь сосновой чащобы, отчетливо слыша щенячий визг.
Щенков было четверо. Лопоухие, вполне сытые, здоровенькие. Мамаша хорошо их кормила, да. Старалась. И приучила к порядку. Щенки дисциплинированно возились у родительского гнезда — в яме под поваленной, вывернутой с корнем молодой сосной.
Увидев человека, бросились к нему, радостно виляя куцыми остренькими хвостиками.
Выбравшись наверх, вдруг остановились, замерли. Словно почуяли опасность.
Бросились назад, к спасительной своей яме и выкопанной под корнями норе…
Койот вытащил первого попавшегося под руку щенка за задние лапы.
Кобелек. Желтенький. С круглыми желтыми, как у матери, глазами. В них еще нет злобы, с какой она смотрела на него, Койота. Но будет.
И со временем этот кобелек вполне может броситься на него, человека.
Койот с размаху раскроил щенку череп. Брезгливо переступил через трупик, еще подергивающий лапами, взялся вытаскивать второго.
Тоже кобелек. Только серый. Похож на волка.
Вполне возможно, что все они — дети собаки-бичихи и волка.
Засучил лапами и этот, серый. Только бить его пришлось дважды: «лопатка» соскользнула с черепа щенка, в первый раз сорвала лишь кожу.
Второй удар был точнее.
Двух оставшихся щенков Койот просто задушил. Держа обоих на весу, на вытянутых руках, с интересом смотрел, как из этих пухленьких детей леса уходит жизнь…
Не надо было их матери нападать на него, Койота. Он ведь не собирался причинять этой кормящей мамаше зла.