Изоляция
Шрифт:
РПК не пугает, он ведь сразу дырявит. Причем одной пулей двоих как иглой просадит. Пока «вованы» задницами сверкали и на меня отвлекались, Никитин встал на колено и нашпиговал этих двоих свинцом.
Спрятавшись за платформой, Пернат перезарядил помповик, что-то выкрикнул Никитину, и майор с Игнатьевым вскочили на ноги. Пригнувшись и продолжая прессинговать оцепеневших конвоиров короткими очередями, не давая тем самым возможности отнять головы от земли, они вместе двинулись на них.
Один из троих оставшихся не выдержал. Заорав, он вскочил на ноги
— Машинист! — завопил последний из выживших, сложив руки на затылке. — Я — машинист! Не убивайте, я только рабочий!
— Займись им, — кивнул мне на машиниста Никитин. — Вы двое, — к Игнатьеву, Пернату, — на контроль. Бегом! Бегом!
В уме я поблагодарил Никитина. Люди в террористических масках, проводящие тотальную зачистку путем дострела раненых, — зрелище не для моих слабых нервов, честно. Даже после всего, что я пережил, добить раненого, хоть и недруга, мне психологически сложней, чем застрелить пятерых. Уж не знаю, почему так. Да, Рябу в павильоне я добил, но то было другое… Я избавил его от мук, а он меня — от сомнений. Тут же не было никаких сомнений, добивали просто потому, что так надо было. Без всякой философии.
«Пах! Пах!» — из «калаша». «Бдах!» — дробовик. И снова.
— Поднимайся, — сказал я машинисту. — Руки держи так, чтоб я их видел.
— Пи*да вам, тягачье е*учее! — сквозь хриплый кашель послышалось слева.
Один из конвоиров лежал на шпалах, широко раздвинув ноги. Брюки на уровне паха у него были разорваны, бетонную шпалу он целиком залил кровью, внизу живота у него торчал кусок металлического уголка. Видать, еще при взрыве его так. Игнатьев шмальнул в него с десяти шагов, кровь с мозгами брызнула с другой стороны будто кто на бутылку с кетчупом наступил.
— Он прав, — тяжело дыша, подал голос машинист. — Через десять минут здесь будет вторая дрезина. Сегодня две поставки…
Услышав его, казалось, ни капли не удивленный Никитин оглянулся в темноту, положил пальцы на уголки губ и свистнул.
— Бери его и быстро туда, — он кивнул мне на накрытый брезентом груз, посмотрел на часы. — У нас пять минут максимум. Соберите стволы. Ля, где этот ямщик? — Свистнул еще раз, вгляделся в темноту, откуда должна была показаться вторая дрезина. — Бегом, бегом!
Умело обходится Никитин без озвучивания имен, глядишь, и правда оставит машиниста в живых.
Стащив брезент с груза, я невольно ощерился — пара мешков оказалась повреждена взрывом и чистейшая белая мука просыпалась на дощатый пол платформы. Запустив в мягкую, как порох, насыпавшуюся горку руку, я секунду просто балдел от увиденного: мешков здесь было не меньше пятидесяти.
— Сук-и-и! — послышался крик из переулка, в котором должен был появиться Дьяченко на повозке. — Суки! Я же говорил!
Остановившись на полпути к нам с машинистом, Никитин резко обернулся на крик, нахмурился, вгляделся в темный переулок.
К путям выбежал мокрый, с лицом в крови и округленными от бешенства глазами Дьяк. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы стало ясно, что что-то пошло не так. Конкретно не так. Мука, в которую я запустил руку, стала будто бы ненастоящей — просто дорожная пыль, и муки здесь никогда не было.
Остановившись перед майором, Дьяченко не мог определиться с чего начать, сжимал кулаки, переводил дыхание и шипел так озверело, что мне показалось, будто он намеревается свернуть Никитину (или мне?) голову.
— В чем дело?! — Майор стащил с себя маску, забыв о конспирации и тем самым наверняка подписав машинисту приговор. — Что случилось, Иван?
— Где подвода, Дьяк? — навис над ним обвешанный спереди и сзади оружием, как новогодняя елка дождиком, Игнатьев.
— Все! Крышка! — наконец выплюнул Дьяк. — Бабка… Сссука! — Он провел рукой по лицу, с досадой шлепнул ладонью по скуле, люто захрипел. — Убить мало старую курвень!
— Где кобыла, Дьяк?! — сдернул с головы маску и Игнатьев. — Задрал, отвечай!
— Да все с кобылой!!! — выпучил глаза Иван. — Все с кобылой! На шашлык твоя кобыла пошла, ля! Бабка с дедом сожрали, одни копыта остались! С-суки! — Его буквально трясло от бешенства, даже страшно было спрашивать, что он сделал с бедными стариками. — Я же говорил, что мы им мало хавки оставляем. Сожрут, предупреждал ведь.
— И что теперь делать? — Пернат взглянул на майора.
— Вперед, — рявкнул Никитин и кивнул на загруженные платформы. — И не истерить, сказал!
Господи, как же я завидовал такой выдержке и хладнокровию. Нет, я, конечно, тоже не истеричка, но чтоб с таким спокойствием принять провал операции (иначе где он возьмет другой транспорт? Не «кравчучками» же в самом деле транспортировать, да и те — где они?) — это уж увольте… Нужны стальные нервы. Он точно штабист? Такое впечатление, будто характер его закалялся где-то далеко отсюда, под марш в песочных дюнах с РПК наперевес.
— Толкаем, — сказал он и первым уперся в задний борт платформы. — Ну чего стали? Толкай, говорю.
Мы как-то и не подумали, что это возможно в принципе, а поэтому попервах все трое смотрели на него одинаково: «То есть? — спрашивали наши глаза. — Что значит „толкай“? Это что, неудачная шутка такая?»
Но когда Никитин рявкнул снова, мы приняли упор в платформу. Переглянулись. У него был запасной вариант? Он предусмотрел такой исход? Но спрашивать, конечно, никто не осмелился. В данном случае невежество было дороже осведомленности.
— И р-р-аз! Машинист, ударнее! Вздумаешь удрать — мозги вынесу!