Изнанка мести
Шрифт:
– А родители где?
– Умерли, – все-таки защипало глаза.
– Прости.
Она кивнула и быстро заморгала, не давая слезинкам скопиться под веками. Это слово – «умерли» – каждый раз было похоже на глухой погребальный звон церковного колокола. Умерли… Бууум!.. Умерли… Бууум!.. Вика ощутила неспешные толчки, ударявшие в самое сердце. Повернулась к окну и сосредоточилась на городском пейзаже. Высотки, деревья, люди, парки, машины, смешной человечек в желтой куртке, прыжок через лужу, белая птица, натужно поднимающая и опускающая крылья. Солнечный день превратился в черно-белый. Бууум!..
Мама
Непонимание и отчаяние – отражение своих чувств она видела в глазах отца, когда забирали тело из морга, молчали на засыпанном снегом кладбище. Отцу было, кажется, еще тяжелее, чем ей, выслушивать соболезнования, стоять прямо, прощаться. Маму он любил больше жизни, она составляла смысл его существования.
Папа был по натуре мечтателем: спокойным, рассудительным, нежным. Ценил тихие семейные вечера, живопись, классическую музыку, игры в лото, чтение. Говорил негромким голосом и никогда не сердился. Если он являлся с работы раньше жены, то поминутно спрашивал: «Дочь, ну когда мама придет?» Ничего делать не мог: крутился на месте, пожимал плечами и усаживался в кресло. Тут же поднимался, выглядывал с балкона, вздыхал, поправляя занавески.
Мама приходила, ставила сумки, обнимала отца и, смеясь, называла его «кутек». Вика прекрасно знала, что папа в отсутствие мамы был не просто беспомощным, а маленьким и потерянным, как слепой щенок.
Он умер той же зимой. В тот год Вика почувствовала себя одинокой и бессильной. Бесконечной была тоска. Вика сглотнула слезы. Воспоминания снова и снова причиняли боль, хотя прошло столько лет. «Ты уже научилась жить без них», – грустно напомнила она себе.
Иногда, как будто с размаху, Вику ударяла мысль, что мама и папа уже никогда, совсем никогда не вернутся. Тоска скручивала, и прорывались совершенно безудержные слезы.
Первые годы сиротства она продержалась за счет злости: досадовала на отца – как он мог быть таким эгоистичным и безвольным, чтобы оставить ее одну? Как посмел не подумать о дочери? Зачем они вообще рожали ее, если не удосужились вырастить, бросили на полпути? Зачем? Потом обида схлынула, оставив пугающую пустоту. Звонкую. Бездушную. Временами Вика ощущала себя такой потерянной, что искренне удивлялась, как это ей еще не встретился волк и не проглотил вместе с потрохами. Настороженность стала вторым «я». С уходом родителей она покрылось кожурой, подобной каштановой: не плотной, но отталкивающей.
Только во снах она порой превращалась в беззаботного ребенка с кудрявой макушкой, бегущего навстречу нежным рукам отца или сидящего на коленях у матери. Ребенка, доверчиво смотрящего на мир – улыбчивого и смешливого. Во снах. Наяву же медленно становилась жестокой молодой женщиной, которая
– Завтра утром могу тебя в институт подкинуть, – голос послышался откуда-то словно издалека, и Вика очнулась. Они уже въезжали во двор.
Ого! В который раз она опешила. Да он сама любезность! Что это с ним?
– Нет, спасибо. Я доберусь.
– Ты ведь из-за меня без авто осталась.
– Все равно неудобно. Благодарю за предложение, – она уже вылезала, – кстати, а твоя машина сильно пострадала?
Он усмехнулся:
– Не особо.
Вика обошла внедорожник: сзади, на бампере, красовалась приличных размеров царапина с остатками синей краски ее ласточки. Да уж, ни в какое сравнение не шло с ее вмятиной. Большая, но всего лишь царапина! Вика хмыкнула. Бей: не нашего стада скотина!
Выгорский улыбнулся: «Теперь согласна, что я тебя должен отвезти?»
Она больше не упиралась, успокаивая себя тем, что его поведение – это только дань вежливости. Что ж, даже такую учтивость она, пожалуй, встречала впервые в жизни. В современном мире, где каждый стремился урвать кусок пожирнее, да утащить в логово поскорее, девушки давно перестали ждать от мужчин галантного поведения. Что толку размышлять о его мотивах, если он удивил ее не меньше четырех раз за последние два дня? Завтра они увидятся – мысль эта отозвалась приятным покалыванием в груди.
Уже у ее двери, до которой Ярослав галантно проводил Вику, они договорились, что в восемь-пятнадцать встретятся у машины. Попрощавшись, Вика вошла домой.
Сумрак окутывал комнаты, и она, сняв пальто, немного посидела в папином кресле у окна. Прислушалась к тишине и привычным звукам: громкому разговору за стеной, музыке сверху, лаю собаки во дворе, неясному стуку и шорохам. Хорошо было помолчать. Вспомнила прошедший день, заботы, поездки, нового знакомого – теперь соседа.
Ярослав Выгорский произвел на нее удивительное впечатление, его уверенные движения и мягкая походка завораживали. Где-то внизу он клал ключи на столик, разувался, развязывал галстук. Вика загорелась нарисовать крепкие руки: длинные пальцы, ровные ногти. Она поискала глазами бумагу, представляя, как изобразит большие ладони, небрежно лежащие на руле. Некоторое время боролась с желанием схватиться за карандаш, не без тайной досады на намеченную на вечер уборку. Сегодня она должна была пропылесосить, полы помыть, люстры и зеркала протереть, сантехнику почистить. Вика повернулась к окну и несколько минут смотрела в темно-синее небо, потом решительно поднялась.
«Нарисую завтра, – постановила она себе, – на лекции по истории искусств».
Глава 2. Ярослав. До знакомства.
Зовут бояр и их людей
На славный пир – на пир мечей!
М.Ю. Лермонтов
Жизнь человека – это цепь событий. Причины и следствия, боль и радость держатся в ней подобно кольцам, переплетаются, образуя причудливый узор. Сходятся и расходятся люди, рождаются младенцы, умирают старики. У каждого часа, дня и года своя горечь, своя задача.