Измены
Шрифт:
Продолжая неодобрительно ворчать, сестра Тереза подошла к шкафчику, висевшему над одной из раковин, и достала полотенце, маленькую миску и длинные ножницы. Она набросила полотенце на плечи Лорис и поставила миску — днищем вверх — на голову.
— Не шевелись.
Лорис была слишком подавлена, чтобы разговаривать или двигаться, а так как миска закрывала ей глаза, она даже не могла ничего увидеть. Она почувствовала, что монахиня взялась за один из ее локонов и оттянула его, затем услышала ужасный звук режущих ножниц. Через несколько минут все ее волосы лежали на кафельном полу.
— Прекрати немедленно плакать, Касталди!
Плоской стороной ножниц монахиня сильно ударила ее по пальцам. От шока и боли Лорис закричала. Ужас и страх заморозили ее слезы.
Быстро положив ножницы и миску в шкафчик, она достала необходимые для мытья предметы и повела ее к душу, все время читая нотацию о грехе тщеславия. Она была ошарашена, когда ребенок начал раздеваться перед ней с бесстыдством дикого язычника.
— Твоя мама не учила тебя, что ты никогда не должна снимать свою одежду перед другой живой душой?
Сопя, Лорис покачала головой.
— Тогда мы научим тебя настоящему христианскому пути разоблачения.
Она бросила Лорис грубую белую полосатую сорочку.
— Натяни ее через голову, руки оставь внутри.
Лорис сделала, что ей сказали: она уже не отваживалась на какие-то самостоятельные поступки, хотя не видела смысла во всем этом.
— Теперь ты можешь снимать свою одежду, не теряя при этом своей скромности. — Сестра одобрительно кивнула и стала готовить воду — Зайди под душ и хорошенько потри и — нет! — испуганно закричала она, когда Лорис стала снимать сорочку, перед тем как встать под душ. — Она должна быть на тебе! Разве ты не знаешь, что это смертельный грех смотреть на свое обнаженное тело?
Лорис непонимающе уставилась на монахиню. Такая концепция греха была совершенно ей неизвестна.
— Но как же я могу мыться в одежде?
— Надо научиться.
Она подождала, пока Лорис опустилась в почти обжигающую воду и протянула ей тряпку, намотанную вокруг куска коричневого щелокового мыла.
— И всегда пользуйся тряпкой. Никогда не касайся своего тела голыми руками, иначе ты подвергнешь опасности свою бессмертную душу.
Мыться под прилипающей мокрой сорочкой было намного труднее, чем раздеваться под ней, а сестра Тереза следила из-за занавески, чтобы Лорис не дотрагивалась до своего тела. Лорис удивлялась, в какое сумасшедшее место она попала.
Надев повседневную униформу — темно-зеленый джемпер и рыжевато-коричневую блузку с длинными рукавами, — Лорис последовала за всеми остальными ученицами на обед. Ее посадили за первый из четырех длинных, узких столов, которые стояли по всей длине трапезной. Ученицы сидели в возрастающем порядке, начиная с первого класса по восьмой. Монахини, ответственные за каждый класс, сидели за отдельным столом, который стоял на возвышении и давал полную возможность наблюдать за своими подопечными. Во время еды они постоянно делали замечания.
Лорис быстро узнала, что разговаривать за столом было запрещено, а скрести вилкой по тарелке было большим нарушением. Запуганная той странной средой, в которую попала, она на беду еще
Огромное распятие доминировало на стене, над столом монахинь. Скорчившееся от боли тело Христа отвратительными настоящими гвоздями, пробитыми через его руки и ноги, было подвешено для пыток. На противоположной стене висел образ Иисуса, обнаженного и связанного. Длинные красные рубцы от побоев покрывали его худую грудь и спину; ярко-красные капли крови падают с тернового венца ему на лицо.
Прямо перед глазами Лорис был портрет, который еще больше пугал и окружал таинственностью. Она узнала в одинокой леди в белой одежде и бледно-голубой мантии Мадонну, потому что у ее мамы тоже была такая картина. Но на ее образке Мадонна держала на руках маленького Иисуса и была счастливой, а на этой глаза выражали неодолимую печаль и тоску. И ее сердце было проткнуто семью длинными ножами.
— Касталди!
Лорис окаменела, услышав свое имя, прозвучавшее невыносимо громко в создавшейся тишине. Сто тридцать семь пар глаз обернулись посмотреть на нее, заставляя съежиться от смущения.
— Ты должна перестать тратить время попусту и есть быстро, как это делают другие девочки.
Сестра Тереза остановилась на своем третьем блюде, картофельном пюре, чтобы предостеречь свою подопечную.
— Каждое блюдо должно съедаться в унисон со всеми, или твою тарелку уберут, прежде чем ты закончишь есть. Это понятно?
Лорис кивнула, затем, не успев вовремя сдержаться, она выпалила:
— Зачем эти ножи воткнуты в сердце Мадонны?
— Кинжалы, — поправила монахиня. — Это Мадонна семи печалей. Каждый раз, когда ты плохо себя ведешь или не делаешь то, что тебе говорят, — как, например, не ешь вовремя свой обед — ты вонзаешь кинжал в сердце Святой Богоматери.
Чувствуя взгляд с выражением боли и тоски, наблюдавший за ней каждый раз, когда она клала кусок в рот, Лорис заставила себя побыстрее покончить с едой. Прозвучал громкий звонок, который поднял на ноги всех девочек. Построившись в одну шеренгу, они вышли из трапезной и молча прошли в свои классы, чтобы делать домашнее задание и в предвкушении часа отдыха перед сном.
Неспособная побороть свою врожденную стеснительность, Лорис уселась в уголке, ожидая, что может кто-нибудь пригласит ее поиграть. Когда компания второклассниц, которые долго шептались и хихикали в кружке, обратили на нее внимание, ее приподняла радость.
Сначала они ее долго разглядывали молча, осторожно, словно она была представителем другой планеты.
— Что это она здесь уселась? — спросила Дебби, курносая блондинка, высокую ширококостную девочку.
Из-за своего роста и агрессивного характера Мэри Элизабет Киган была заводилой компании. Ее волосы были такими же оранжевыми, как морковь. Того же цвета были ее короткие ресницы, из-за которых белки казались налитыми кровью. Когда сестра Тереза была рядом, ее манеры были очень благочестивыми. Но сейчас сестры Терезы не было, и рот Мэри Элизабет — такой маленький, каких Лорис не видела вовсе, — скривился в усмешке.