Изменник
Шрифт:
— Спасибо, — сказал Джинн. — Рядом нам не нужно. Нам нужно врозь и на разных этажах.
Мария посмотрела удивленно, но сказала только: как вам будет угодно, господа… Мукусеев тоже удивился, но не сказал ничего.
— Как вам будет угодно, господа. Выбирайте, что вам понравится. Пока вы будете обедать, Сабина наведет порядок. Сабина — моя дочь. Обед будет через двадцать минут.
Джинн быстро выбрал четыре комнаты. Одну — наиболее близкую к входу — «зарезервировал» за собой. В противоположном конце
Мукусеев забросил свою сумку и камеру в шкаф, осмотрел хоромы: широкая кровать-сексодром, два кресла, шкаф, стол со стулом и тумбочка. Видимо, под телевизор, но самого телевизора нет. Телефон есть, но не работает. Есть туалет и душ, но нет горячей воды. На стене — картина маслом. В нижнем углу надпись фломастером: «Православна црква Св.Архангел». Он присмотрелся и вдруг узнал ту самую церковь, мимо которой они сегодня проехали. Но на картине «црква» стояла без лесов. Купол ее сиял, сиял крест… «Кому нужна эта война?» — спросила Мария… Кому-то нужна. Кому-то она очень нужна. Настолько, что он готов превратить в руины эту прекрасную страну. Разрушить дома, мосты, церкви, убить многие тысячи людей. Виктор и Геннадий, убитые и сожженные возле Костайницы, — всего лишь один эпизод этой войны. Один из многих… Кому нужна эта война?!
Раздался стук в дверь.
— Входите, — крикнул Владимир, ожидая, что войдет кто-то из своих — скорее всего Зимин. Но вошла молодая женщина… Она была красива! Ее красота бросалась в глаза.
Яркая, но не «фотомодельная». Пронзительная… Он даже растерялся.
— Здравствуйте, — сказала она по-русски с легким, милым акцентом, смещая ударение. — Меня зовут Сабина.
— Владимир. Очень приятно.
— Мне нужно убраться здесь, — произнесла она с улыбкой. Только тут Мукусеев обратил внимание, что Сабина прижимает к груди стопку постельного белья, а в коридоре на полу стоит пылесос.
— Да, да, конечно, — почему-то засуетился он. — Я сейчас уйду.
Она улыбнулась. Мукусеев подхватил со стола сигареты и вышел. Проходя мимо Сабины, ощутил легкий аромат духов — странный, волнующий… Он спускался по лестнице, усмехаясь: что это ты, как мальчик, смутился? Ну, девка. Ну, красивая. Ну, молодая. Лет восемнадцать-девятнадцать… Может быть, двадцать. А ты-то мужик на пятом десятке. Депутат Верховного Совета. Женат. Дочке скоро пятнадцать… Ай-яй-яй!
— Устроились, Владимир Викторович? — окликнул его сверху Зимин.
— Спасибо, а вы?
— Э-э, я, голубчик, по командировкам столько намотался, что устроюсь всегда и везде… Пообедать бы, а то что-то мой гастрит притих.
Они вышли на улицу. На мощеной камнем площадке с большой клумбой стоял стол. За столом уже сидели Джинн и Широков. Клумба полыхала
— Дочку видели? — спросил Широков.
— Видели, — ответил Мукусеев.
— Высший класс, — сказал Широков.
— Мамаша тоже вполне ничего, — отозвался Зимин. — Интересно, муж у нашей Маши есть?
Мукусеев вдруг подумал: а есть ли муж у Сабины? Не может быть, чтобы у такой женщины не было мужа или, по крайней мере, парня.
— Кстати, — сказал Зимин, — а что ты, Олег Иваныч, по углам нас разогнал, как тараканов?
— Элементарная мера безопасности, Илья Дмитриевич. Если мы собьемся в одну «могучую кучку», нас всех можно накрыть одним выстрелом из гранатомета.
— Занятные вещи вы говорите.
— Боитесь? — спросил Джинн, глядя на павлинов.
— В меня уже дважды стреляли. В Узбекистане, в восемьдесят пятом. Я работал в группе Гдляна. Так что я, извините, дядька обстрелянный. Поздно уже бояться-то.
На крыльцо вышла Мария:
— Обед, господа. Прошу к столу.
Мария захотела поднять тост за русских гостей, но Владимир не дал. Наверно, это было невежливо, но тостов не хотелось.
— Извините, Мария, — сказал, — но сегодня не стоит… Сегодня особый день, когда здравицы не уместны — годовщина смерти наших товарищей.
— Господи! — сказала Мария и перекрестилась. — Извините, я не знала.
— Давайте помянем.
Они выпили… Ветер шевелил белый шелк шторы и солнечный прямоугольник лежал на полу. Белоснежные плыли облака в небе. Во дворе на теплых камнях дремала кошка… Кому нужна эта война?
— Могу я спросить, — сказала Мария, — что случилось с вашими товарищами?
— Их убили.
— Господи, помилуй нас.
— Их убили два года назад в километре отсюда… потом сожгли.
— Русские журналисты! — вырвалось у нее. И взгляд стал тревожным.
Вечером постояльцы и хозяйки сидели на терра пили вино и беседовали. Солнце почти зашло, длинные легли тени. Виноград — темно-синий, дымчатый — светился в солнечном луче.
— Зря вы сюда приехали, — сказала Мария.
— Почему, Мария? — спросил Джинн.
— Зря вы сюда приехали, — повторила она. — Мне позарез нужны постояльцы… Если бы вы прожили здесь недели две или больше, нам с Сабиной это пришлось бы очень кстати. Мы едва сводим концы с концами. Нам нужны постояльцы. Но я говорю вам честно: уезжайте. Уезжайте завтра же.
— Но… почему?
— Могилу своих друзей вы не найдете — никто не будет вам в этом помогать. А вот сами вы рискуете… Уезжайте.
— Разве жители Костайницы сами не хотят узнать правду?