Изгнанник
Шрифт:
— Нитки? — удивился Евтихий. — Это вовсе не нитки, глупый ты дурак. Почему никто из вас не понимает? Почему ты, например, не веришь? Почему ты видишь в этом только нитки? Это — Гоэбихон. Все, что от него осталось. — Хэрибонд услышал, как сумасшедший садится рядом с ним, даже ощутил его дыхание. — Думаешь, я безумен, да? Ношу в волосах целый город. А ты бы так смог?
— Нет, — признался Хэрибонд.
«Не спорить с психом», — приказал он себе.
— Вот видишь, — усмехнулся во мраке Евтихий. — А я могу… Зачем тебе Гоэбихон?
— Там хранится…
— Я провожу тебя туда, — неожиданно предложил Евтихий. — Только… — Он поежился, как будто от холода, и придвинулся ближе к Хэрибонду. — Уходить нужно сейчас.
— Сейчас ночь, — напомнил Хэрибонд. — Темно.
— Вот именно! — подхватил Евтихий. — Все-таки ты меня понимаешь. Ты один меня и понимаешь. Один во всей этой проклятой деревне. А все потому, что ты — нездешний. Вот и я нездешний. А кругом — тролли… И эти люди. Ты же с ними весь вечер разговаривал. Ты понял, какие они?
— Какие? — спросил Хэрибонд.
У него много нашлось бы определений для местной публики, но он предпочитал услышать от своего собеседника — какие именно качества аборигенов тот выделил в первую очередь.
— Какие они, Евтихий? — повторил Хэрибонд настойчиво.
— Они — местные! — сказал Евтихий. — Вот какие… Если ты возьмешь меня с собой, я тебя уведу. Только мешкать нельзя. Ты прямо сейчас возьми меня с собой, тогда я тотчас же уведу тебя.
— Договорились, — прошептал Хэрибонд.
Евтихий вдруг замер. Даже дышать, кажется, перестал.
— Ты ведь мне не доверяешь, верно? — спросил наконец Евтихий.
— Это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил Хэрибонд.
Евтихий втянул голову в плечи, схватился за волосы.
— Знать бы, — глухо пробормотал он. — Знать бы, что имеет значение, а что — нет… Поверишь ли, у меня в голове все спуталось, а когда начинаю думать — болит.
— Как с похмелья? — Хэрибонд надеялся, что Евтихий не уловит вопиющей фальши в якобы сочувственном тоне собеседника.
Евтихий отмахнулся.
— При чем тут похмелье… Будто я похмельным ни разу не был… Нет — оно болит, болит по-настоящему… Как будто натрудил… Вот ты когда-нибудь что-нибудь себе натруживал? Руки, спину?
— Ну… да… — ответил Хэрибонд, слегка даже негодуя на собеседника за подобный вопрос. — Разумеется. Я много работаю руками.
Евтихий быстро зашептал ему в самое ухо, обдавая его несвежим дыханием:
— Нет, по голосу слышу, что ни разу ты себе ничего не натруживал… А у меня вечно что-нибудь болит. То спину потяну, то руки надорву. Но хуже всего болит голова. Я поэтому и думать ни о чем толком не могу. А все из-за того, что таскаю сдуру в волосах целый город.
— Ты уверен, что сможешь его найти? Ну, Гоэбихон?
— Для начала, надо перейти границу, — сказал Евтихий. — А там уж недалеко. Мы пойдем до пересохшего русла реки Маргэн. Там… все. Я там все потерял, понимаешь?
— Да, — сказал Хэрибонд.
— Ты когда-нибудь терял… все? Вообще все, чем дорожил в жизни?
— Разумеется, — сказал Хэрибонд.
В темноте
— Идем.
Туман был повсюду, такой густой и липкий, что дышать было почти невозможно.
— Здесь так повсюду? — спросил, мучительно кашляя, Хэрибонд.
Евтихий не ответил. Он медленно пробирался вперед, разводя туман руками, точно плывя, а не шагая по земле. Нитки в его волосах странно мерцали и светились. Сейчас только они и казались живыми в том мертвенном мире, где очутились оба путника.
Серая граница оказалась гораздо ближе к деревне, нежели предполагал Хэрибонд. Они добрались до нее еще до рассвета, и Хэрибонд поневоле замер, когда внезапно прямо перед ним выросла эта стена.
«Наверное, Великая Китайская так выглядит, — подумалось ему. — Жаль, что я там так и не побывал. Непреодолимое препятствие, от горизонта и до горизонта, от поверхности земли и до самой небесной тверди… Везде. Неумолимо. Никаких исключений…»
Но Серая граница обладала еще одной особенностью, которой наверняка лишена Великая Китайская стена: она была живой. Ее бока шевелились и колебались, как будто она действительно дышала. В первый миг она ужаснула Хэрибонда, а затем показалась ему ласковой и нежной, так что его поневоле потянуло пройти сквозь податливую кожу и очутиться внутри, стать частью этой тайной, полной загадок жизни.
Евтихий угадывал мысли своего спутника без труда.
— Хочется быть там, в ней? — шепнул он и тихо засмеялся. — Сейчас ты это почувствуешь.
В последний миг Хэрибонд замешкался.
— А это… не опасно? — спросил он, стыдясь собственной нерешительности.
— Опасно! — тотчас ответил Евтихий. В его голосе, как почудилось Хэрибонду, прозвучала радость. — Еще как! Никогда ведь не знаешь, кто там, внутри… Ну и просто — плохо видно. Обзора никакого. Споткнешься — упадешь — костей потом не соберешь. Поэтому я и не хотел идти один.
— Ты уже проходил границу? — зачем-то спросил Хэрибонд, хотя и так все было ясно.
— Делал это, — вздохнул Евтихий. — Без товарища трудно. Ну, увидишь сам.
— Скажи, зачем ты перешел ее в первый раз? — Хэрибонд все медлил, не осмеливаясь сделать первый шаг в туман.
— Когда в деревню-то ихнюю поганую попал? — Евтихий хмыкнул. — А! На душе так было, что как раз такая деревня впору. Выгоняют отовсюду? Да я сам себя отовсюду выгнал, понял ты? Голодать приходится? Да я бы сам себя голодом уморил, если бы не боялся… За воровство меня били? Моя бы воля, до смерти б себя забил, но не получается… Все, что у меня вот здесь, — он коснулся пальцем середины своей груди, — все там, в деревне, снаружи, только как-то проще, глупее, что ли… И, главное, — на лице Евтихия показалась идиотская улыбка, — думать ни о чем не приходится. Они сами обо всем уже подумали.