Изгнанник
Шрифт:
Кафедральный собор Залесского Заступника был полон народа. Духовенство, высшие чины инквизиции и дворяне сидели на первых скамьях, а дальше, в проходах и у стен, толпились жители столиц без особых привилегий: купцы, мещане, ремесленники. Все они нарядились в лучшие, праздничные одежды, все они были искренне рады; глядя на них, Шани думал о том, что очень скоро игра будет окончена.
Прочее не имело смысла.
– Возлюбленные братья и сестры, – проговорил Кашинец с амвона и простер руку в сторону нового шеф-инквизитора, – примите своего нового верного защитника от зла, идущего в ночи, и бедствий, терзающих днем. Да будет его путь
Собор содрогнулся от восторженных воплей. Шани вскинул вверх руку со скипетром, благословляя собравшихся, – и этим решительным жестом словно стер все сословные грани, уравняв заносчивого дворянина с простолюдинкой-поварихой: и тот и другая были неподдельно счастливы и смотрели на человека в алой мантии и белом плаще с нескрываемым восторгом, словно он сошел с фресок на стенах собора и был не живым существом, а святым.
Вот и состоялась моя коронация, с усталым равнодушием подумал Шани и, сменив Кашинца на амвоне, открыл Писание, чтобы прочесть небольшую проповедь о добре и мире. На монаршую фамилию Шани принципиально старался не смотреть. Луш, сидевший во владыческом ряду, едва не лопался от злости – он меньше всего хотел видеть братца в новом статусе. Луш никоим образом не смог бы сместить Шани с пожизненной должности, а вот шеф-инквизитор был наделен особой привилегией – он мог обвинить его величество в ереси. По факту, разумеется, ничего подобного в истории Аальхарна не происходило, однако всякий правитель знал, что с инквизицией лучше поддерживать безусловный мир и дружбу. Гвель сидела неподвижно, словно статуя или кукла, низко опустив голову и сцепив пальцы в молитвенном жесте.
Шляпку государыни украшала густая серая вуаль – это значило только то, что личико владычицы сейчас украшает синяк, поставленный разгневанным мужем. Естественное дело, которое всегда случается после обнаружения рогов.
Луш еще не знал, что в этот самый момент специальный отряд инквизиции уже оцепил приют госпожи Яравны. Бойкие и бравые молодцы особого корпуса предъявляют перепуганной и оторопевшей владелице борделя стопку официальных ордеров на арест – Шани увидел это так явственно, словно сам стоял рядом, – а затем выволакивают на улицу рыдающую растрепанную Софью и небрежно запихивают в арестантскую повозку. Дальше бывшую фаворитку нового шеф-инквизитора ждет тюрьма, допрос и смерть. Мучительная смерть.
– Дети мои, – начал Шани и говорил десять минут, не слишком вдумываясь в слова. Он говорил о любви Заступника к людям, об истине, которая дарует свободу, а в голове крутилось земное, пушкинское: к чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Обаяние власти, о котором говорил покойный Миклуш, наконец-то стало пробиваться к нему сквозь самозащиту той душевной чистоты, которая когда-то не позволила протянуть руку и взять корону. Когда он закончил проповедь и благословил людей в соборе, то многие из них искренне плакали – Шани сумел каким-то образом коснуться их душ, оставшись при этом непробиваемо спокойным.
Служки, сидевшие на деревянных мостках под куполом, развязали мешки, выпустив на людей внизу светлые пушистые облака цветочных лепестков, и церемония введения шеф-инквизитора в должность была завершена.
Потом, когда счастливые люди вышли из собора
– Страшно?
Шани взглянул на него, пытаясь понять, какой именно подтекст таится в вопросе, а потом подумал, что Кашинец ляпнул первое попавшееся слово, просто чтобы начать разговор.
– Нисколько, – ответил он наконец. – Вы уже разобрались со своими векселями?
Кашинец с облегчением вздохнул.
– Если бы не вы, мне сейчас тут не стоять. Векселя аннулированы, и проголосовать за вас – это меньшее, что я мог сделать в благодарность. Этот собор продать со всем содержимым – и то бы денег не хватило.
– Вот и хорошо, – кивнул Шани, мельком подумав, на что, собственно, патриарх умудрился угрохать такие деньжищи. – Как там поживают многоуважаемые дочери кардиналов?
Он не слишком хотел спрашивать, но вопрос словно сам сорвался с языка. Странные мы ведем разговоры, подумал Шани, говорим с теми, кто нам не нужен, о том, что нам не следует знать. Впрочем, патриарх не увидел в вопросе ничего необычного и ответил:
– Счастливы, ваша бдительность, что вы не отрубили им руки. Отцы ожидали чего-то подобного и решили не рисковать. Счастливы до умопомрачения, что девушки вернулись живыми.
Вот и славно.
На улице накрапывал дождик – мелкий, осенний, тоскливый. Шани поднял капюшон плаща и быстрым шагом направился в сторону дворца. В кармане лежал список потенциальных мертвецов, и Шани ощущал его томительную тяжесть.
Осталось немного, подумал он. Совсем немного.
Сейчас Софья ожидала допроса в подземной тюрьме инквизиции, в одной камере с деревенскими ведьмами. Интересно было бы посмотреть на выражение лица Луша, когда ему донесут о том, что прекрасная девица Стер на самом деле срезала жир с мертвецов и варила свечи для наведения порчи. Шани вынул из кармана луковку часов и уточнил время: пожалуй, следует поторопиться. Разумеется, Софью охраняют, и он прямо заявил, что снимет голову с того, кто хоть косо на нее посмотрит, – но в инквизиционном охранном отделении работают молодые крепкие мужики, которые от большого ума могут и наплевать на приказ, очаровавшись прелестной колдуньей.
Ничего. Успеет.
Во дворце было тихо и сонно. Огромное здание словно вымерло: сейчас здесь царила глухая тишина, похожая, пожалуй, на то торжественное беззвучие, которое возникло после смерти государя Миклуша. Теперь же, скорее всего, обитатели дворца затаились из-за грандиозного скандала, который вчера устроил государь. Шани шел по коридорам и лестницам к личному кабинету его величества и никто, кроме по обыкновению молчаливых охранцев, не попадался ему на пути. Наконец, он дошел до государевых покоев и услышал голоса:
– Шалава ты! Шалава и тварь!
Ага, значит, во дворце все же есть и живые люди, а не только охранные статуи. Шани прошел мимо караульного к внутренним дверям и стал слушать. Гвель плакала навзрыд, но ничего не говорила в свое оправдание. Да и что тут, собственно, скажешь?
– Я тебя, уродину бледную, королевой сделал! – послышался звук удара, и Гвель зарыдала еще громче. – Я тебе все дал. Весь мир дал, пользуйся, – еще один удар. – Нет, мало! Все тебе не то! Мразь такая, ненавижу!