Избранное
Шрифт:
— Хвала Аллаху! Велика милость Аллаха! Это слишком много для нас! Как бы нас не ограбили! — провозгласил он.
Селим добавил, передавая платок Абде, чтобы тот тоже посмотрел на него:
— «Она сказала: приходите, а мы не пошли».
— Мы сами во всем виноваты! — крикнул Ханфи.
Надвинув шапочку на самые уши и подбоченившись, «почетный председатель» пустился в пляс, напевая:
— Ее платок!.. Ее платок у нас!.. О господи, ее платок… чудесный… замечательный… изумительный платочек…
Абда выбранил его, говоря, что такой шум и шутовство обратят все в шутку. Но Ханфи вовсе не паясничал. Он выражал
— Хватит уже, перестань наконец, сделай милость!
Ханфи прекратил свое пение и, подойдя к Абде, восторженно повторил:
— «Она сказала: приходите, а мы не пошли…»
— Тише! Слушайте! Есть предложение, — крикнул Селим.
— Какое? — спросили все одновременно.
Селим медленно проговорил:
— Я предлагаю, чтобы Мухсин пошел… Каково ваше мнение?
Все бурно выразили свое одобрение.
Мухсин с легкой улыбкой смотрел на все происходящее. Его радовали слова: «ее платок у нас», «она сказала: приходите». Он был тронут тем, что слово «мы» заменило слово «я». Ему было легче от сознания, что его чувства стали достоянием всех, что ему удалось вызвать у братьев такое оживление. Он почувствовал себя ответственным за их настроение и понял, что ради «народа» пойдет на что угодно. Больше он ничего не будет от них скрывать. И он согласился навестить Саннию, желая доставить этим удовольствие всем.
Глава двадцать вторая
Санния услышала призыв к послеполуденной молитве, прозвучавший с мечети Ситти Зейнаб. Она с самого полдня сидела в своей комнате, но не спала, а думала о письме, которое ей вчера передала служанка в приемной врача. Увидев письмо в руках Бухейты, она сразу поняла, от кого оно. Сердце ее сильно забилось, но она овладела собой и, взяв письмо, спрятала его на груди. Когда наступил вечер, она ушла в свою комнату, заперла за собой дверь и, затаив дыхание, прочла его. Ее грудь взволнованно вздымалась. Дочитав письмо, она поднесла его к губам и поцеловала, по ее щекам текли слезы радости. Санния не знала, спала ли она ночью, сон переплетался с явью… Никогда еще не была она в таком состоянии. Утром она прежде всего перечла письмо и теперь, с самого обеда, снова сидит одна, в запертой комнате и вчитывается в эти строки, давшие ей неведомое до сих пор счастье.
«Госпожа моя!
Прости мою смелость! Я пишу тебе по необходимости. Вот уже почти два месяца, как ключи моей жизни перешли из моих рук в другие руки, и теперь я не один вершу свою судьбу. Если я осмеливаюсь писать тебе, то только потому, что страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье или мое горе, а может быть и жизнь. Я придаю такое значение твоему мнению, потому что не хочу быть эгоистом. Я так люблю тебя, что предпочитаю быть несчастным, чем соединиться с тобой узами, нежелательными тебе.
Прими, госпожа, уважение преданного тебе
Мустафы Раги.
Улица Селяме, № 35, второй этаж».
Этот юноша, конечно, искренен, ведь она чувствует то же самое. Она уже не принадлежит только себе, другой
— Да, сердце сердцу весть подает! — радостно повторяла Санния.
Но что же теперь делать, как быть? Должна ли она ответить на это письмо или, несмотря на уверенность в его искренности, невзирая на свое огромное счастье, ей, благовоспитанной, порядочной девушке, не подобает переписываться с посторонним мужчиной? И Санния снова и снова поглядывала на письмо, которое держала в руке, раздумывая над этим вопросом, волновавшим ее с самого утра. Она взглянула на слова: «Я придаю такое значение твоему мнению», потом перевела взор на предыдущую строчку: «… страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье…» — и опустила голову. Положив письмо на стол, она подошла к зеркалу и взглянула на свое пылающее лицо, раскрасневшееся от волнения и радости.
Санния улыбнулась своему отражению и тихо, убежденно сказала:
— Он ждет моего ответа. Он хочет знать мое мнение, и это его право.
И сердце вновь победило. «Не лучше ли поговорить с ним? — подумала она. — Или только послать ему улыбку и бросить взгляд, в котором заключался бы весь ее ответ. Он так близко от нее! Они оба живут во втором этаже. И, к счастью, его маленькое, всегда открытое окно — как раз напротив окна ее комнаты. Как могла она до сих пор не обратить на это внимания? Какая она рассеянная!»
Санния подбежала к окну и распахнула его, чтобы посмотреть, насколько близко окно любимого. Да, оно совсем рядом, их разделяет не больше двух метров. Какое счастье, что ее комната находится в конце дома и расположена напротив его комнаты. Ей больше не нужно смотреть через деревянную решетку или каждую минуту входить в гостиную, привлекая к себе внимание родителей. Как она была слепа! Правда, окно с решеткой выходит прямо на кофейню, но зачем ей теперь кофейня? Она подаст Мустафе знак, чтобы он подошел к маленькому окошку, и тогда сможет разговаривать с ним под покровом ночи, не выходя из своей комнаты. Два метра, отделяющие их, — пустяки!
В дверь постучали. Санния захлопнула окно и, открыв дверь, увидела служанку Бухейту, которая доложила ей, что в гостиной ее ждет Мухсин-бек. Сначала он спросил старшую госпожу, но старшая госпожа совершает в своей комнате полуденную молитву. Узнав об этом, он пожелал видеть молодую госпожу.
— Мухсин… — удивленно произнесла Санния.
Она подняла глаза и взглянула на Бухейту, как бы спрашивая ее, зачем он пришел. Потом, поколебавшись немного, неторопливо направилась в гостиную.
Мухсин робко сидел на краешке стула и гадал, выйдет ли к нему Санния. Лицо его то вспыхивало, то бледнело, звук приближающихся шагов заставлял вздрагивать. Сердце его трепетало. Ведь сейчас он увидит ее, сейчас расскажет ей все, что он пережил, все, что выстрадал вдали от нее.
Услышав шелест платья, Мухсин вскочил. Он побледнел и так смутился, что потерял дар речи. Стоя в дверях, Санния устремила на него холодный, вопрошающий взгляд. Наконец, тронутая его жалким видом, она подошла и протянула ему руку.