Избранное

Стерн Марио Ригони

— Возьми–ка, жена, эти цванциги, пригодятся.

Потом достал еще десять гульденов и отдал их, не проронив ни слова, матери.

Снова подошел к колыбельке полюбоваться маленькой Джованной; она безмятежно спала, он протянул было руку, чтобы разбудить и приласкать дочь, но удержался, и рука его застыла, не коснувшись красненького личика. Ему показалось, будто дитя улыбается, и он весь так и просиял.

Идя к очагу, где семья собралась в ожидании новых рассказов, он вдруг вспомнил, что, прежде чем войти в дом, оставил в сенях те два эстампа, которые не стал продавать, потому что они ему самому нравились: он хотел их оправить в раму и повесить на стене, один слева, другой справа над очагом. Тёнле развернул их, чтобы показать при свете.

На

первом эстампе было изображено нападение волков на сани ночью в зимней чаще. Кучер без шапки изо всех сил удерживал обезумевших от страха лошадей, вцепившись рукой в поводья. Другой рукой он сжимал кнут, пытаясь отогнать волка, набросившегося на пристяжную; в чаще мерцали красноватыми огоньками налитые кровью глаза хищников. Сзади, среди разбросанных в беспорядке вещей, бородатый мужик стрелял с колена из длинноствольного ружья по настигавшим сани разъяренным волкам. Дуло изрыгало молнию, рассекавшую темноту, и было ясно, что пуля непременно поразит готового впрыгнуть в сани зверя прямо в разверстую пасть! Один уже корчился на дороге, другой чуть поодаль коченел среди сугробов.

Казалось, было слышно ржание лошадей, свист кнута, вой волков, треск выстрела. Картина всех заворожила: сначала ее рассмотрели всю в целом, потом перешли к мельчайшим деталям, следя за пальцем Тёнле.

— Папа, — спросил Марко, — вы были там, где живут волки?

— Я дошел до Карпатских гор, там встречаются волки. Нападают они только зимой, с голоду.

Все замолчали и посмотрели на дверь. Пес во дворе лаял на луну, не на чужого.

Тёнле развернул второй эстамп. Здесь была представлена охота на медведя. Среди лесистых холмов поднялся на дыбы гигантский медведь; передними лапами он отбивался от окружившей его своры собак. Два пса уже впились клыками в исполина, остальные прыгали вокруг или, израненные, валялись на земле; всюду пятна крови — на траве, на шерсти медведя и собак. Охотник бесстрашно потрясал в воздухе огромным ножом, его товарищ целился из ружья, выжидая удобный момент, чтобы нажать спусковой крючок. Безоружный юноша, прижимая к груди собаку, из вспоротого брюха которой сочилась кровь, мчался прочь; обернувшись, он глядел на медведя: выражение лица, перекошенный рот — все внушало зрителю ужас и сострадание.

И этот эстамп они долго рассматривали при свете огня: одних поражала величина медведя, других — смелость собачьей своры, а кого–то — дерзость охотников.

— Я смастерю две отличные рамы, — вызвался Петар. — У меня есть лиственничная доска с сучками–живинками. Картины в них будут смотреться хорошо.

Наконец он в своей постели, рядом жена и двое малышей в колыбельках бок о бок. Холода Тёнле не успел почувствовать, они с женой быстро согрели друг друга. Мороз начертил на окнах причудливые узоры, лунный свет, отражаясь от снега, наполнял комнату нежным рассеянным полумраком и искрился в иголочках инея, выступившего вдоль стен у потолка, так что казалось — лежишь под звездным летним небом. Он любил жену в эту ночь, потом заснул, прикрыв ее грудь ладонью.

С первыми лучами солнца он проснулся под звон праздничных колоколов и под рождественские колядки, с которыми направлялись в город его земляки. Звуки сталкивались в морозном воздухе, пение то нарастало, то снова затихало; слов он, сколько ни напрягал слух, не мог разобрать, но, судя по направлению и силе голосов, Тёнле догадывался: это мужчины пошли из Эбене, а это женщины из Бальда и Прудегара. Он вспомнил, как в детстве тоже ходил и распевал по улицам, а снежок поскрипывал под рифлеными подметками. Он запел про себя вместе с уличным хором, повторяя слова древнего гимна:

Прошло четыре тысячи лет с тех пор, когда Адам грешил, и вот пришел он в мир, …………………….. любимый наш Господь… Родился в зимний час он

в нищете, под вой метели, вол и осел его согрели своим теплом… О всемогущий боже! По милости твоей зажжен свет горний, стоит земная твердь и бьют удары молний, а ты родился жалким бедняком!..

Колокола стихли. Жена выскользнула из кровати и торопливо оделась: как всегда по утрам, спешила разжечь огонь. Тёнле лежал и прислушивался: Петар с кем–то разговаривал в сенях, открылась и закрылась дверь, засмеялись под окнами, парни и девушки перекликаются друг с другом. Снова запели:

Звезду увидев в небе, как короли из стран далеких, три пастуха с Востока спешат — скорее в путь…

— Почему они поют не с начала, ведь это последний куплет? — удивился Тёнле и встал с постели.

Три месяца Тёнле постоянно был начеку: днем он не смел и носа высунуть во двор, не говоря уж о том, чтобы пройтись по улице; лишь изредка с наступлением темноты заходил в хлев Наппа, где собирались поговорить мужчины с их улицы. Разговор шел о работе и о погоде, вспоминали всех, с кем встречались, скитаясь по свету, обсуждали обычаи разных народов, сравнивали женщин из других стран со своими. При этом иностранцами считались даже обитатели равнины у подножья наших гор!

Один, например, строил железную дорогу и побывал даже в Анатолии и теперь рассказывал, как по ночам вокруг бараков они разводили огромные костры от волков и работали под охраной солдат, потому что там бродят болгарские и македонские бандиты и могут напасть на людей.

Иногда вполголоса они затягивали песню айзенпоннаров — дорожных рабочих, что прокладывают пути в горах и перекидывают мосты через реки, по которым пойдет железная дорога:

— На рассвете, утром ранним паровоз зовет гудками — айзенпоннар, в путь — пора. Жди меня, прощай, родная!

Женщины, сидя за прялками, подхватывали нежными голосами:

— За тобой — хоть на край света, ах, куда ж твой путь лежит? — Приготовлены хоромы нам за морем–океаном. — Горек хлеб вдали от дома, там за морем–океаном… Одного не пущу на чужбину я, не мила мне жизнь без любимого!

Тихо и задумчиво лилась песня, веретена и мотовила жужжали, как пчелы, приводя в движение воздух — до того жаркий, что казалось — весна уже наступила.

После этой песни всегда наступало молчание, пока кто–нибудь из побывавших в Венгрии не принимался рассказывать о рытье бесконечных оросительных каналов и передвигающихся по рельсам телегах–конках, в которые впрягают до дюжины лошадей. У венгров, слава богу, есть лошади, а вот в Германии, где сидит кайзер, в каменоломнях и на рудниках в телеги впрягают людей!

Не всегда мог Тёнле и спать дома, в своей кровати: вернувшись ночью домой, он по приставной лестнице забирался в сушильню для лекарственных трав, откуда легко перебраться незамеченным на заднюю половину дома, если вдруг нагрянут патрульные, и скрыться в лесу. Иной раз, когда из мастерской Пуллера приходили тревожные вести, он прятался в сторожке семейства Пюне, где устроил себе удобную лежанку. Ложиться в собственную кровать с простынями и женой под боком Тёнле отваживался только в сильный снегопад, когда никаким патрулям не взбредет в голову искать его.