Избранное

Майоров Николай Петрович

1938

Песня

Её сложил маляр, а впрочем, Она, быть может, потому Портовым нравилась рабочим, Что за неё вели в тюрьму. Ломали пальцы, было мало — Крошили зуб, грозили сжечь. Но и в огне не умирала Живая песенная речь. Матросы взяли песню эту И из своей родной земли, Бродя волной морской по свету, В чужую землю завезли. А тот маляр потом был сослан. Бежал. На озере одном Он пойман был, привязан к вёслам И вместе с лодкой шёл на дно. И, умирая, вспомнил, видно, Свой край, и песню, и жену. Такую песню петь не стыдно, Коль за неё идут ко дну.

1939

Быль военная

Ночь склонилася над рожью, Колос слепо ловит тьму. Ветер тронул мелкой дрожью Трав

зелёную кошму. Тишина котёнком бродит От реки до дальних троп. У соседки в огороде Дремлет ласковый укроп. Мой товарищ курит трубку, Говорит не торопясь. О боях, о жаркой рубке Начинается рассказ. Только вот глаза прикрою, Память снова говорит. Под днепровскою волною Не один товарищ спит. И пройди по всем курганам — Бой кровавый не забыт, И курганы носят раны От снарядов и копыт. Мы не раз за трубкой вспомним Быль военную годов, Как в упор в каменоломню К нам тянулось семь штыков. Как прорвались мы гранатой — Всё снесли в огонь и дым. Даже мост спиной горбатой Встал в испуге на дыбы. …Мой товарищ, мой ровесник, Мой любимый побратим, Этой славы, этой песни Никому не отдадим. [18]

18

См. Примечание 9 (к стихотворению «Утро»).

1936

На плоту

Тихо. Скучно. Как в скиту. Машет сумрак чёрным пледом. И за мною на плоту кто-то тенью ходит следом. Связь мочальная на брёвнах в слизь размокнет, и тогда станет слышно, как неровно бьёт в прибрежный мол вода. Я плыву… Тяжёлым илом обрастает утлый плот. Слышно, будто по стропилам кто-то ходит взад-вперёд. Оглянусь — и лишь увижу: где маячат фонари, — горизонт на пальцы нижет кольца красные зари.

1938

На рассвете

Не думал я, что на рассвете В глухом пугающем саду, Где лишь шуршит листвою ветер, Тебя измученной найду. И, опустившись на колени, Как пред иконою своей, Скажу — возьми моё цветенье, Цветенье выцветших кудрей. И если надо, пусть исчезнут Рассвет и дня неяркий луч, В веков открывшуюся бездну Ворвавшись вдруг с надземных круч. Но ты молчишь, и где-то рядом Шумит рыжеющий костёр — То сад осенним листопадом Сиянье рук к земле простёр. И ты уходишь в грязных пятнах В обитель дальнюю, за сад. И никогда уже обратно Ты не воротишься назад. Мне больно осенью такою Вдруг осознать в глухой борьбе, Что, отдавшись чужому бою, Я жизнь не выпросил тебе. [19]

19

См. Примечание 9 (к стихотворению «Утро»).

<1937>

«…Он для тебя украсит стены…»

…Он для тебя украсит стены И скажет: «Славой ослеплю!» А я опять останусь с теми, Которых вовсе не люблю. И в смене встреч и длинных будней Тебя я вспомню, изумлюсь! Всё тяжелей и безрассудней, Всё непонятней становлюсь. Я не пойму, моя отрада, Как можно в этакой стране Всю жизнь пройти с тобою рядом И всё ж остаться в стороне. [20]

20

Стихотворение «…Он для тебя украсит стены…» впервые опубликовано В. А. Ружиной в 1977 г. — см.: Библиография.

Ф. Кулагин. Женский портрет

«Забудем то, что полюбилось людям…»

Забудем то, что полюбилось людям. Уйдём туда, где ветер да столбы, где лес пророс до берега. Забудем весь этот мир отчаянной гульбы. Извечных просьб, сплошных недомоганий, мир мелких выгод, духоты квартир. Забудем скуку у подъездов зданий, где мы встречались часто. Новый мир иных высот и помыслов распахнут, — возьми его и ощути на вес. Уж радостью звериной пахнет к горе на плечи прикорнувший лес. И мы пройдём зелёным косогором. Там поезда идут. Гремят им вспять мосты. И девушка уехала… А скоро вот так же, не сказав, уедешь ты. Тогда опять — тоска несчётных буден. Придёт сосед и выпьет за меня… Давай уйдём. Уйдём давай. Забудем пустую прозу завтрашнего дня.

1937

«Мы

пиво пьём за мраморным столом…»

Мы пиво пьём за мраморным столом, — Последние актёры, подлецы, бродяги. За жёлтым в палец толщиной стеклом Кружится с ног сбивающая влага. Она мутит и ходит ходуном. В нас блажь вошла И каждый снова хочет В такие ночи спаивать вином Весёлых управдомововских дочек. Уже оркестр ушёл, И мы допели песню, И наш сосед уж захмелел слегка, А мы сидим, уйдя по плечи в кресла И тянем злую мудрость табака. Теперь мы оплешивели, как осень, И баки не по моде — до виска, Мы галстуки ещё на шее носим, Чтоб нас швейцар за столик допускал. У нас сейчас желание простое: О мирозданьи рассуждать в тепле, — Судьба проста. Табак раздумья стоит, Пока пивные кружки на столе. Мы будем пить. Пока ещё не поздно. Пока ещё мы трезвы все. Пока На счёт не ляжет искупленьем грозным Официанта грязная рука. Тогда мы встанем, отряхнём с коленей Остатки раков, пепел и лузгу. А что нам — ночь? Она ничто в сравненьи С изъяном рваным в холостом мозгу. [21] <1937>

21

Впервые опубликовано В. Е. Сердюком в очерке «Выше смерти: страницы жизни Николая Майорова» со ссылкой на архив В. С. Жукова.

Б. Пророков. Лист из альбома

Предчувствие

Неужто мы разучимся любить и в праздники, раскинувши диваны, начнём встречать гостей и церемонно пить холодные кавказские нарзаны? Отяжелеем. Станет слух наш слаб. Мычать мы будем вяло и по-бычьи. И будем принимать за женщину мы шкап и обнимать его в бесполом безразличьи. Цепляясь за разваленный уют, мы в пот впадём, в безудержное мленье. Кастратами потомки назовут стареющее наше поколенье. Без жалости нас время истребит. Забудут нас. И до обиды грубо над нами будет кем-то вбит кондовый крест из тела дуба. За то, что мы росли и чахли в архивах, в мгле библиотек, лекарством руки наши пахли и были бледны кромки век. За то, что нами был утрачен сан человечий; что, скопцы, мы понимали мир иначе, чем завещали нам отцы. Нам это долго не простится, и не один минует век, пока опять не народится забытый нами Человек.

1939

Обрыв

Страсти крут обрыв,

Отойдите, — будьте добры.

В. Маяковский

Чрез заросли полыни и крапивы Мы шли вдвоём. Дыханье пало с губ. Шуршал песок, и где-то под обрывом Кончалась ночь, которая в мозгу Ещё живёт, ещё пестрит и рушит Те доводы и ссылки на ничто, Которых нет понятнее и суше. Я рядом шёл. Она в моём пальто Казалась лучше. Ей оно пришлось, Как сну — фантазия и как слепому — посох. А ветер в ночь, разбросанно и косо, Сносил зелёный дым её волос. Мы шли вдвоём. Шуршал и падал гравий. А где-то там, за мельницей, внизу Пал водопад, и в пенистой оправе Обрушил в ночь блестящую слезу. А мы всё шли. И нам казалось мало. Обрыв был близок. Вот он. И в пролёт Глядит скула старинного обвала. И что-то тянет вниз. Аукает. Зовёт. И грусть была, какой я сроду не пил. Немело горло в спазмах немоты. А сердце горько таяло, как пепел Нахлынувшей внезапно темноты. …Бывает так: стоишь, себя не помня, Забыв годам и письмам женским счёт, Когда всё краше, ярче и огромней Мир прожитого в памяти встаёт.

1940

Дождь прошел

Врёшь, сестра, — Мне жить с тобой не вместе! Не стыди ты парня, Что с утра Потянуло к розовой невесте, Как к вратам апостола Петра. Снится мне она в подушках белых, В жёлтых лентах, В бусах из стекла, И идёт от царственного тела Запах еле слышного тепла. Вот она! Её не жалят змеи, К ней в ладони падают орлы, Я б взглянул, Да — глаз поднять не смею, Что-то веки дюже тяжелы. Крылья рук её порозовели. Чтоб скучать царевне не пришлось, Там садовник Гармонист Савелий Ходит с лейкой Промеж двух берёз. Грядок нет, А есть трава густая, Так густа, Что только, охнув, лечь… Слушай — ты! Садовника оставим, Не о нём завёл я эту речь. На меня повеяло ветрами. Золотой, Нездешней стороны. …Дождь пошёл, И бьются стёкла в раме. На Неве мосты разведены.