Избранное

Майоров Николай Петрович

1940

Мой отъезд

Мы рано вышли на вокзал. Хотелось плакать. Я уезжал всего с единым свёртком В вагоне, от которого несло кочевьем, Чужою жизнью, спальней и ещё Таким, чего не мог бы я понять, Когда б не заспанные лица пассажиров, Которые глядели из окна. Шёл снег. Он был так ласков и пушист. Так мягко падал к девушке на веки, Что даже слёзы были ни к чему. Я посмотрел в глаза её. Ну что же, Ещё остались письма, от которых Мог покраснеть бы даже почтальон, Привыкший, заслепя глаза, на память Импровизировать несложный лепет писем, В которых мы (нам это показалось) О счастье некрасиво говорили. Вот и звонок. Весёлый проводник Вздохнёт — ему ведь так хотелось Хотя бы раз сойти за пассажира. Ну, вот и всё. Её глаза просили Остаться

и уйти с вокзала в вечер, В те дальние немые переулки, Где люди не могли заметить слёз, Дрожанья рук и сбивчивых ответов, Которыми я выразил любовь. И что сказать? Я вспомнил жизнь, в которой Так мало было настоящих дней. Пойми меня, — с тобой я понял счастье, Не то, что в книгах вычитали мы И о котором в детстве нам твердили. Я понял жизнь. Она всегда жестока, Как пытка непомерная, страшна, Но это — жизнь. Войду в вагон и людям О счастье быть влюблённым расскажу.

1939

Д. Цуп. На железнодорожных путях

«На третьей полке сны запрещены…»

На третьей полке сны запрещены. Худой, небритый, дюже злой от хмеля, Спал Емельян вблизи чужой жены В сырую ночь под первое апреля. Ему приснилась девка у столба, В веснушках нос, густые бабьи косы. Вагон дрожал, как старая изба, Поставленная кем-то на колёса. [11]

1939

11

См. Примечание 4.

Рассказы, которые могут быть приняты за стихи

1

У него, как у глобуса, одна нога, И женщины, которые встречают его, Напоминают ему об этом глазами, — Ни одна из них не хочет принадлежать ему, Спать с ним в одной постели И греть ему единственную ногу. Это получается так потому, Что рядом ходят Весёлые штабные мальчики, У них томные глаза, А усы напоминают Вскинутые в небо оглобли Брошенной каким-то незадачливым беженцем телеги. У них руки и ноги на месте, А что ещё необходимо женщинам, Которые третий год не видели мужей, Забыли цвет их глаз И не помнят их больше, как живых? Он теперь на всё озлоблен, Он видит, как страдают солдатки, От которых деревянным костылём Он отгоняет по вечерам назойливых штабных. И как плохо, что он помнит себя молодым, — Девушки с завистью смотрели вслед ему, Когда он не спеша, Докуривая отцовскую трубку, Шёл за село, на мельницу, Где светловолосая, невозможная русалка Называла его: «Ты — мой». Он знает: теперь не будет больше этого. Вот почему он очень рано сегодня Отправился на свой сеновал, — Эта ночь, как и завтра, и послезавтра, не для него, И как обидно, что костыль вечно будет стучать в сухую землю.

2

Я выхожу на улицу, И первый попавшийся мне на глаза круглый фонарь Напоминает розовую плешь нашего управдома, С которым я поругался сегодня Из-за несчастного лифта, Позволяющего себе двигаться только в одном, Да и то ненужном направлении — к земле. Я часто думаю, что было бы с нами, Если бы мы не изобрели паровоза, радио, Аэроплана, сложнейших машин И прочих весьма интересных вещей, Которые позволяют нам думать, Что мы всё-таки умные. Вчера один знакомый счетовод Уверял меня, что мир до сих пор Блуждал бы в хаосе цифр, Если бы кто-то случайно не придумал деньги. А я сказал ему, что это не так. Тогда он ушёл в свою каморку, Обозвав меня предварительно шёпотом. Затем я услышал неприятное щёлканье — Он снова работал на счётах. Когда я об этом рассказал одной женщине, Она долго хохотала, не подозревая, Что в эту ночь ей приснится Мой клетчатый шарф.

3

Он считал, что единственная профессия, Которую позволительно иметь всякой женщине, Это — стенография. Он был убеждён, Что все великие пианисты, каких мы знаем, Начинали со стенографии. Он в это верил, И с ним нельзя было спорить, Потому что, если б он узнал, что это — не так, Он бросил бы свою жену, Женщину положительную и, кажется, умную, Владеющую в совершенстве искусством стенографии.

1939

В вагоне

Пространство рвали тормоза. И ночь пока была весома, Все пассажиры были за То, чтобы им спалось, как дома. Лишь

мне не снилось, не спалось. Шла ночь в бреду кровавых марев Сквозь сон, сквозь вымысел и сквозь Гнетущий привкус дымной гари. Всё было даром, без цены, Всё было так, как не хотелось, — Не шёл рассвет, не снились сны, Не жглось, не думалось, не пелось. А я привык жить в этом чреве: Здесь всё не так, здесь сон не в сон. И вся-то жизнь моя — кочевье, Насквозь прокуренный вагон. Здесь теснота до пота сжата Ребром изломанной стены, Здесь люди, словно медвежата, Вповалку спят и видят сны. Их где-то ждут. Для них готовят Чаи, постели и тепло. Смотрю в окно: ночь вздохи ловит Сквозь запотевшее стекло. Лишь мне осталося грустить. И, перепутав адрес твой, В конце пути придумать стих Такой тревожный, бредовой… Чтоб вы, ступая на перрон, Познали делом, не словами, Как пахнет женщиной вагон, Когда та женщина не с вами. [12]

12

Стихотворение «В вагоне» написано по дороге в Иваново. В черновике есть строка «И чьи-то спутанные губы шептали тихое „прощай“».

1939

Б. Пророков. Лист из альбома

«Я с поезда. Непроспанный, глухой…»

Я с поезда. Непроспанный, глухой. В кашне измятом, заткнутом за пояс. По голове погладь меня рукой, Примись ругать. Обратно шли на поезд. Грозись бедой, невыгодой, концом. Где б ни была — в толпе или в вагоне, — Я всё равно найду, Уткнусь лицом В твои, как небо, светлые Ладони.

1940

Вокзал

1

Зимою он неподражаем. Но почему-то мы всегда Гораздо чаще провожаем, Чем вновь встречаем поезда. Знать, так положено навеки: Иным — притворствовать, А мне — Тереть платком сухие веки И слёзно думать о родне. Смотреть в навес вокзальной крыши И, позабывшись, не расслышать Глухую просьбу: напиши… Здесь всё кончается прощаньем: Фраз недосказанных оскал, Составов змейных содроганье И пассажирская тоска. Здесь постороннему — лишь скука, Звонки да глаз чужих ожог. Здесь слово старое — «разлука» Звучит до странности свежо. Здесь каждый взгляд предельно ясен И всё ж по-своему глубок. Здесь на последнем самом часе Целуют юношей в висок. А пожилых целуют в проседь (Гласит мораль житейских уз), Поцеловать здесь значит: сбросить Воспоминаний тяжких груз.

2

А я, нагрузив чемоданы, Как будто сердце опростав, Вдруг узнаю, Что прибыл рано И что не подан мой состав, И вот Ходи вдоль длинных скосов Вокзальных лестниц и сумей Забыть, что нет русоволосой Последней девушки твоей. И пусть она по телефону С тобой простилась утром. Пусть. Ты ходишь долго по перрону, В словах нащупывая грусть. На слух, по памяти слагаешь Прощальный стих… И вот опять Ты с болью губы отрываешь От губ, Которых не видать… Но лучше — В сутолоке, в гоне С мотива сбившихся колёс Забыть, закутавшись, в вагоне Весенний цвет её волос. Ловить мелодию на память И, перепутав имена, Смотреть заснувшими глазами В расщеп вагонного окна.

3

Когда прощаются, заметьте, Отводят в сторону глаза. Вот так и с нами было. Ветер Врывался в вечер, как гроза. Он нас заметил у калитки И, обомлев на миг, повис, Когда, как будто по ошибке, Мы с ней, столкнувшись, обнялись.

1938

«Мне только б жить и видеть росчерк грубый…»

Мне только б жить и видеть росчерк грубый Твоих бровей. И пережить тот суд, Когда глаза солгут твои, а губы Чужое имя вслух произнесут. Уйди. Но так, чтоб я тебя не слышал, Не видел… Чтобы, близким не грубя, Я дальше жил и подымался выше, Как будто вовсе не было тебя.