Избранное

Родионов Станислав Васильевич

— Тебя бы, Фадеич, на мое место.

— И сел бы, кабы не малое образование.

— Дело не в образовании.

— У меня труба пониже да дым пожиже.

— Зато знаешь, как дисциплину поднять…

— Да разве в дисциплине дело?

— А в чем же?

— У картошки вон какая ботва торчит, а дело-то в клубнях. Так и дисциплина. Она ведь сама штука зависимая.

— Это ты про стимулы?

— Я про жизнь.

— Ну как бы ты ее поднял?

И вижу интерес в его лице всамделишный. Ответить бы пообстоятельней, поговорить поосновательней.

Да настроение у меня — как непроходимое болото: в хляби не шагнуть, во мгле не продохнуть.

— Как бы я, так ты не будешь.

— А все-таки, Фадеич?

— Зачем вахтеры стоят в проходной? — начало и меня подмывать.

— Странный вопрос…

— Чтобы с работы не разбегались. А ты выпускай, пусть идут. Ты их держи не вахтером да начальником, а интересом.

— Идеалист ты, Фадеич, — улыбнулся директор по-хорошему, как сынку-переростку.

— А ты не зоркий, Сергеевич. И в бригаде-то моей ни хрена не разглядел.

— Чего не разглядел?

— А ту же самую дисциплину. У нас ни опозданий, ни прогулов, ни прохладцы в работе не было.

— И почему же?

— Ребятам интересно стало жить, Сергеич.

Он задумался.

А ведь я помню, как его делали директором. Главк поставил четыре условия. Чтобы был мужик. Чтобы имел высшее образование, специальное. Чтобы вырос в нашем автохозяйстве. И еще какое-то вроде бы насчет едких напитков. А чтобы умный или способный к руководству, условий не было. Зря. Я бы ум наперед поставил. Да повезло нам в результате случайности — сидит вот, думает…

Быть умным или глупым, от человека не зависит — этим судьба распоряжается. Но поумнеть можно. Дурак не тот, кто глуп, а тот, кто настолько глуп, что не слушает умных.

— Я не могу за всем углядеть, Фадеич.

— А должен, коли поставлен.

— Вот социологи пишут о причинах конфликтов… — Он взял какой-то журнал. — По вине лидера пятьдесят два процента, из-за неправильного подбора кадров тридцать три процента. Из-за психологической несовместимости девятнадцать процентов. Я, как лидер, виновен только в половине конфликтов, Фадеич.

— Во всех.

— Почему во всех?

— Верные кадры ты обязан подбирать и эту несовместимость обязан совместить.

— Считаешь, не подхожу для этого кресла?

— Зачем же… Но до совершенства еще далек.

— А кто, по-твоему, близок?

— Тот, кто сумел душу с работой соединить.

— Свою душу, что ли?

— Зачем свою… Души работников с ихней работой.

— Непонятно, Фадеич.

— То-то и оно.

— Так объясни!

— Объяснялка устала, — сказал было я, да спохватился. — Сергеич, ты ведь план гонишь, верно? В переводе на человека будет означать работу. И небось думаешь, что человек живет для работы наподобие вола. Вот тут и ошибочка.

— А для чего живет человек?

— Для удовольствий, Сергей Сергеевич, для них!

Он захохотал, ей-богу, как халтурно отремонтированный двигатель. И я улыбнулся за компанию, поскольку представил то, чего он представил. Якобы сижу в ресторане, а на столе бутылки из-под

шампанских да цыплята жареные кверху лапами, а рядом блондинка вся из себя, а на мне галстук мотыльком, а на блондинке декольте во всю, извините, спину, а музыка играет на гавайской гитаре, а на мне, кроме всего прочего, парик брюнетными колечками…

Отсмеялись мы.

— Спасибо за чаек, и за лимон отдельно, — сказал я, вставая.

— Ну а про удовольствия-то?

— Человек жив удовольствиями, Сергеич. Их много у него. А самое главное удовольствие — от работы. Если твои кадры будут получать удовольствие от работы, значит, ты добился, соединил их души с трудом.

— Как это сделать, как?

— То вопрос особый.

Директор вскочил да как выругается. Не то чтобы неприлично, но и приличного мало. И побежал по кабинету ввиду своей привычки. Паркет под ним аж потрескивает, поскольку мужик он литой.

— Что за жизнь, так-растак! Все учат, все критикуют, все жалуются, все проверяют. У меня сегодня две комиссии было! А дать совет человеческий — некому!

Он наподдал ботинком стул полумягкий, и тот мячиком отскочил к стене. А директор уже рядом со мной. Я, конечно, чуток посторонился — наподдаст еще вгорячах.

— Фадеич! Переходи ко мне, сюда, а? Возьму тебя, скажем, референтом. Хорошо! Лучший бригадир стал референтом у директора. А?

— Сергеич, не зови, я и министром не пойду.

— Почему?

— Я теперь человек обиженный, а обиженные работники плохие.

— Куда ж ты теперь?

— Домой, на пенсию.

— Горячишься, Фадеич. Не высидеть тебе дома.

— Ничего, потерплю.

16

Женщины думают, что мужики не плачут, поскольку не хотят. Ошибочка — мужику тоже хочется поплакать, да он не может. Не плачется.

Когда тоска глаза застилает, мне жалко не себя, а Марию. Почему, какое тут касательство? А может, все и верно, поскольку мы с ней много лет одно целое, как два сросшихся деревца. Коли одно рубят, второму больно.

Чем больше думал, тем сильнее утверждался, что пострадал я за собственное самомнение. Уверенный стал, как индюк. Не сомневался я в бригаде-то. Думал, понимает она ход моих зигзагов. Вроде бы для них старался.

Что я приметил за свою жизнь… Да чего там приметил — печенками впитал. Как приблизить людей к счастью? Многие думают, что биться за людское счастье — это биться с его врагами. Э, милые… Бился я с врагами на фронтах. Тяжело и смертельно, да все понятно: за окопом враг, в окопе друг. А возьму опять бригаду… Разве Василий-моторист да Николай-землячок мне враги? И ведь Кочемойкин тоже не шпион какой… А бороться с ними надо. Перевертыш какой-то: если хочешь счастья людям, то начинай с ними борьбу, а врагов они и сами одолеют. Да с врагами я хоть сейчас схвачусь врукопашную — с врагами-то легко. А вот как с другом бороться за него же, как с близким, с родственником, с любимым человеком?.. Что ж выходит: чем больше любишь, тем чаще стычки? Чем лучше, тем хуже? Не жизнь, а коленчатый вал.