Избранное
Шрифт:
Новый этап черносотенства, как известно, связан с началом перестройки. Разгул шовинистической пропаганды, создание черносотенных организаций наподобие "Памяти" вызвало соответствующую реакцию в союзных и автономных республиках. Семена национализма, прорастая, дают свои плоды: погромы, трагическую гибель людей, вереницы беженцев — армян, азербайджанцев, турок-месхетинцев, русских, евреев, немцев, узбеков, киргизов... Страна саморазрушается, черносотенцы же клянутся в любви к Отечеству и у всех на виду продолжают сеять ядовитые, набухающие кровью семена. Под громогласные разговоры о духовном возрождении
Нельзя тратить попусту время. Те, кому действительно дорога Россия, должны понять, что для ее спасения необходимы не разговоры о духовности, а — подлинно человеческая духовность, которая не приемлет расизма, идей национального превосходства, не приемлет злобы, ненависти к национальным меньшинствам, всего того, чем наполнена идеология черносотенства.
1
См. с 390–392.
2
См. с. 392–394.
3
См. «Новый мир», № 3,1989 г. Ирма Кудрова: «Последние годы чужбины».
4
См. с. 392–394.
5
В. Г. Короленко, Полн. собр. соч. Т. 9.Изд. Маркс, Петроград, прил. к журналу «Нива», 1914. С. 258.
6
См. с. 390–392.
7
Сб. «На пути к свободе совести». М., «Прогресс», 1989 г., с. 9.
8
См. с. 394–395.
9
«Нюрнбергский процесс», т. 4, с. 675–676.
10
См. с. 395–397.
11
«Партийная жизнь Казахстана», № 91, 1988 г.
12
Т. е. Шолохов и Сталин, Калинин и Ворошилов, Андреев и Жуков.
13
Т. е. Успенский, Толмачев, Кузьмин, Шеголихин.
14
Т. е. Сталин.
15
Видимо, Толмачев вслед за Успенским коллективизацию 1929—30 гг. считает достижением Сталина и созданной им системы.
16
Николас Бетелл — член палаты лордов парламента Великобритании, заместитель председателя по правам человека Европейского парламента.
17
Общество еврейской культуры.
18
См. с. 397–398.
19
См. с. 399–400.
20
См. с. 392–394.
Юрий Герт
Рассказы
ВОДОПАД УЧАН-СУ
Иногда отец брал меня в свои служебные поездки. Он работал санитарным инспектором ЮБК — Южного Берега Крыма, точнее — Ливадийского курорта. Должность его, понятно, казалась мне важнейшей в мире. И рисовалось так.
Где-то в санатории — детском, вроде того, мимо которого мы каждый раз проходили, добираясь пешком до Ялты, - где-то в санатории, за низенькими квадратными столиками обедают малыши. На них фартучки, расписанные нищенками и грибочками. Вот съели уже первое, второе, на сладкое несут черничный кисель. Но только дети успевают коснуться губами своих кружек, вдруг — бр-р-р, страшно представить!
– рты у них начинают слипаться! Малыши пытаются что-то сказать, закричать — и не могут! Они лиши мычат, как немые, трясут головами и таращат Перепуганные насмерть глаза.
А все отчего? От халатности!...Оттого, что на поварах нечистые халаты, на которых, если проверить под микроскопом, кишмя кишат
Не знаю, кто мне внушил эту леденящую кровь картину. Может быть, она приснилась мне однажды, врезалась в память и долго потом,нагоняя тоскливый ужас, преследовала меня.
Но нет (следовало продолжение) - приезжает мой отец, санитарный врач, он идет на кухню, он распекает нерях-поваров, он велит им снять грязные халаты с микробами, он составляет акт, это самое главное, самое грозное — санитарный акт, и он его составляет, и еще — мало того!, накладывает штраф, и все виновные отныне боятся его и трепещут перед ним...
Что перед отцом трепетали — это я, конечно, фантазировал. Так мне хотелось — чтобы трепетали. Потому, наверное, и хотелось, что подобных чувств никому не внушала его какая-то уж слишком домашняя, непредставительная фигурка, коротенькая, подвижная, в помятых после дорожной тряски брюках. Он мог сгоряча нашуметь, встретив какой-нибудь непорядок или антисанитарию — это слово мне тоже было знакомо — и, однако, даже когда, подобно раскаленному ядру кометы, он вылетал из дверей санатория и за ним широким хвостом по двору неслись врачи, сестры и повара в стоячих колпаках,— даже тогда его лицо бывало не грозным, а скорее расстроенным, огорченным. И те, кто за ним спешил, выглядели смущенно, пристыженно.
Отец торопился проститься, и мы трогались в обратный путь. Но случалось, что напоследок ему пытались вручить — «всучить!» — говорил он,— «они мне пытались всучить!» — какой-нибудь объемистый кулек или сверток с просвечивающими до самых косточек гроздьями винограда, с обольстительно-сочными персиками, покрытыми спелым румянцем, с медово-золотистыми, тающими на языке грушами берэ. Вот когда он по-настоящему распалялся и, багровея, кричал, что это называется взяткой и что он сейчас же составит еще один акт!..
Возвращаясь домой, мы жевали горячие, раскисшие от жары бутерброды, приготовленные нам в дорогу мамой, угощали кучера Никиту, отец еще долго хмурился, поводил встопорщенными бровями — переживал, а мне было весело: и оттого, что мы спасли детей, и оттого, что мой отец — такой справедливый, честный человек, мы с ним не уступили соблазну, отвергли взятку, да какую — персики, груши берэ!..
Я подрос, перестал верить в придуманную, вероятно, мною самим историю с киселем, но по-прежнему гордился нашими внезапными экспедициями, призванными врасплох застигнуть виновных и защитить обиженных... Но была еще причина, отчего я так ликовал, когда по утрам отец брал меня с собой и мы вместе через всю Ливадию шагали к нему на работу.
Черный двор с его будничной жизнью оставался позади. Мы шли по еще пустынным, настороженно-тихим дорожкам, только гравий похрустывал под каблуками. В аллеях стоял ночной холодок, я старался согреться и прыгал через полосы голубоватых теней, норовя попасть ногой на солнечное пятно. Знакомые дворники, приветствуя, отца, сторонились, уступая нам дорогу. В руках они сжимали медные, вытянутые головки длинных, шуршащих вдоль аллеи шлангов. Дворники были похожи на цирковых дрессировщиков, шланги — на укрощенных удавов.