Избранное
Шрифт:
Но мира с ней Ксения принять не могла:
— А вот вам просто необходимо переквалифицироваться. Вы лечащим врачом быть не можете.
Марфа Игнатьевна завязывала на хирурге маску и на секунду замерла. Аркадий Семенович скосил на Ксению удивленные глаза.
Женщина растерялась. Вот когда Ксения увидела ее взволнованной, даже испуганной:
— Почему вы меня так обижаете при Аркадии Семеновиче?.. При сотрудниках…
Ксения была непримирима:
— Как врач вы приносите только вред.
— Наркоз, — распорядился доктор Тальберг.
—
Он был уже в белом клеенчатом фартуке, готовый приступить к своему трудному, великому делу.
— Ты, кажется, поглупела на своей «скорой», Ксения. Кто бы она ни была, я не смогу сделать больше того, что сделаю.
В приемном покое высокий парень ходил взад-вперед.
Он кинулся к Ксении:
— Зверева Раиса, как она?
Ощипанный цыпленок. Долговязый, нескладный…
— Это я виноват, да?
«Не больше, чем все мужчины», — чуть не ответила Ксения. И хорошо, что удержалась. Он плакал.
— Никто не виноват. Так бывает. Случается несчастье, а винить некого.
— Это из-за ребенка?
— На этот раз ребенка не будет. А вообще все обойдется.
— Не надо ребенка. Лишь бы она. Это очень опасно?
— Как всякая операция…
Так Ксения его и оставила. Теперь до утра он будет страдающими глазами ловить проходящих мимо сестер, врачей, санитарок. Будет возмущаться тем, что они могут спокойно разговаривать и даже смеяться.
Сейчас он любит. Он даже не привык к тому, что она с ним рядом всегда, каждый день и каждую ночь. Это кажется ему счастьем. А потом придет время, когда она станет слишком знакомой, обыденной.
Так бывает часто, очень часто, и никто не знает, как это предотвратить. А может быть, все-таки что-нибудь можно сделать?
13
Ночью Москва просторная. Неправдоподобно тихо возле станций метро, и выглядят они совсем иначе, чем днем. Книжные и цветочные киоски стоят с закрытыми глазами. Все спят.
Заснули в машине «скорой помощи» и Сема и Володя. Лаврентьев ввел машину в гараж. Они и не шелохнулись. Но кто-то открыл дверцу, помогая Ксении выйти.
— Вадим…
— Явился по вызову.
Он стоял в старенькой бобриковой куртке и шапке-ушанке.
— Что же ты здесь, на холоде?
— Понимаешь, я немного посидел там. Ваша прародительница толковала мне что-то маловразумительное. Но я решил дождаться. Что с тобой?
— Вадим…
— Не надо в комнату, Ксюшенька! Понимаешь, я все-таки для них вроде отщепенца-изменника. Старуха спрашивает: «Вы теперь, говорят, из глины лепите? И получается у вас?» Ну, что ей отвечать! А этот ваш Юрочка, оказывается, в юности видел «умирающего Сократа». И допек меня этим Сократом.
— Не дежурит сегодня Юрочка. Это другой…
— Ну, ты скажешь! Будто я Юрочку не знаю. При мне явился с Кирой заменить на ночь старуху.
— У кокетливой красавицы Киры с Юрочкой? Чепуха.
— Ну, бог с ними. А еще ваш новый доктор все смотрел мимо меня. Как-то мне кисло стало. Ты нездорова? Почему ты молчишь?
Он взял Ксению за руку.
— Так…
— Ты устала. Я знаю. Ксюшенька… ну буквально на днях решится вопрос о женщине с книгой. Если неудача — все брошу! В поликлинике МГУ есть вакантные места, во второй больнице тоже. Пойду на полторы ставки. Ксюша, не плачь…
Никого, кроме них, не было на больничном дворе. Вадим подвел жену к фонарю и обеими руками, почти силой, приподнял ее лицо.
— Ты думаешь, я эгоист? Вот прошло уже два года, и все становится не легче, а труднее. Только теперь я понял, каким был самоуверенным. И все же я ощущаю, ну, понимаешь, ощущаю, что для меня это возможно, нужно! А все-таки пока ты в старом пальто…
— Не надо…
— Нет, я сам себе говорю. Уже два года в старом пальто, а я хожу по городу и выбираю тебе все самое красивое. Вот ты позвонила, и я обрадовался. По дороге шел и радовался: «Позвала, — значит, я ей нужен!» А то мне уже стало казаться, что я тебе больше не нужен. Ты не хочешь разговаривать со мной. Ты даже не смеешься, как раньше.
Она засмеялась. Вадим вытер ей лицо своим платком. Ксения спросила:
— Он чистый?
Вадим прижал к себе ее руки:
— Наверное, скоро опять подойдет твоя очередь? «Кислый доктор» уехал. А ты не отдохнула.
— Ничего.
— Шурка принес пятерку по алгебре. Способный парень у нас растет. Мы друг другу можем об этом сказать, правда? Он слопал четыре котлеты.
— Без картошки…
— И киселя не захотел. Что с ним сделаешь?
— У вас всегда так.
— Без тебя так. Без тебя плохо. Ксюша, мне почему-то казалось, что у меня со скульптурой наладится быстрее.
— Не надо об этом. Я тебя прошу, об этом не надо.
— Но я не могу о другом. Это сейчас моя жизнь, моя боль.
Ксения знала, какие слова ему нужны. Очень простые, прямые. Она их часто говорила ему: «Я верю в тебя, мы решили правильно. Я ни о чем не жалею. У тебя талант. Надо быть стойкими. Я верю в тебя. Я верю в тебя. Я верю…»
Для него это было как горючее для машины. Но сейчас она смогла сказать через силу:
— Ни в чем не упрекай себя.
Вадим обнял ее быстро, уверенно. Она стремительно вырвалась. Почти инстинктивно. Он понял это, как иногда понимают люди — не умом, а всем существом. И оскорбился. Они замолчали. Вадим сунул руки в карманы.
— Ну ладно. Ты что-то хотела мне сказать?
Лицо его стало отчужденным. Обиженный, одинокий, он сейчас пойдет ночью по пустому, холодному городу. Будет идти час, два. Единственно родной ее человек, с которым прожита вся жизнь. Родных меньше жалеют, чем чужих.