Избранное
Шрифт:
– Что же случилось, а? Объявляю тревогу!
Как можно спокойнее:
– Разрешаю, но без шума. Не отходи от телефона.
Минут через десять я увидел всю зинченковскую группу.
Партизаны залегли за каменным выступом, протянувшимся параллельно основанию нашей «Триножки». Позиция у них отличная, если не считать тыла. Он доступен со стороны Маркура.
– С Маркура глаз не спускать!
– приказываю наблюдателю.
Карателей до роты, они приближаются к Зинченко с трех направлений. Вижу, как Митрофан Никитович расставляет свою семерку.
Звоню Калашникову, объясняю, в каком положении находится Зинченко, приказываю группу Черникова аллюром направить на перекрытие маркуровской тропы.
Немцы не спешат сближаться, они явно чего-то ждут.
– Еще выходят из Маркура!
– кричит наблюдатель.
Около сорока солдат с пулеметами на вьюках быстро движутся по тропе - они хорошо нам видны.
Бросаюсь к телефону:
– Где Черников?
– На пути!
Через три-четыре минуты увидел черниковскую группу. Ребята бежали на Маркуровский перевал.
Кто скорее достигнет его?
У Зинченко стали постреливать, немцы начали перебежку. Пограничники заметили ее. Вот кувырнулся один солдат и не поднялся. Еще один!
Зинченко повернулся к нам, но мы себя не обнаруживали, хотя было ясно, что пограничник просит нашего внимания.
Он трижды показал рукой на Маркур; мы понимали его отлично и ждали только одного - чтобы Черников успел!
И он успел, минуты за три до немцев оседлал перевал и сделал это не без хитринки, по-пограничному. Сам перекресток оставался свободным; чтобы скрыть себя, Черников скосил его и вышел на тропу, что прямо вела в тыл Зинченко. Здесь он и засел над тропой.
Немцы добежали до перевала, оглянулись и свободнее пошли по тропе, выпустив ракету - белую!
На Зинченко пошли с трех сторон; пограничники отстреливались с выдержкой, но Зинченко все время поглядывал на «Трииожку». Мы отлично знали, что он сейчас переживает. Ничего, ничего, Митрофан Никитович, еще минута - и тебе все будет ясно!
Маркуровская группа карателей вытянулась на тропе. Черников ударил по ней длинной пулеметной очередью из конца в конец. Пошли в ход гранаты!
Зинченко, услыхав черниковский пулемет, атаковал ближнюю к себе цепь.
Первым я увидел деда Кравченко: на шее два немецких автомата, за плечами солдатская кожаная сумка, под мышкой фляга.
Зинченковский рейд, не ахти какой по результатам - разбита машина, подожжен пятитонный заправщик, взорван мост на проселочной дороге, - имел большой резонанс. Три месяца немецкие тылы жили в долине и страха не знали. Они окончательно решили: партизаны не посмеют заявиться в район, напичканный полицаями и охранными подразделениями. Ведь штаб майора Генберга располагался в долине - в Коккозах - и гарантировал безопасность.
В долину прибыл главный каратель Крыма генерал войск СС Цап. Он объездил села - все без исключения, - лично говорил со старостами, начальниками полиции, представителями «Священного мусульманского комитета».
Приутихла долина, ощетинилась штыками; даже козьи тропы взяты под усиленную охрану. Еще одна мера: немцы убрали отсюда военные госпитали. Мало того, сюда стали стягиваться каратели.
Что ж, в какой-то степени мы цели своей достигли. Пока, до поры до времени, оставили долину в покое; что касается дальнейшего, то у нас возникли кое-какие планы.
28
Боевая жизнь района налаживается, хотя и со скрипом. Калашниковская мука плюс трофейная конина свое дело делают. А тут враг будто позабыл о нас и носа не сунет в наш район.
Но почему он себя так ведет?
Я постоянно думаю о связи с Севастополем и исподволь готовлюсь к ней, но меня смущает одно: почему сам город молчит? Не может того быть, чтобы там не знали нашего положения. Разве они будут бездействовать?
И они, те, кто непосредственно руководил обороной, не бездействовали.
Вот что происходило в Севастополе.
Февраль - предвесенний месяц. В это время на юге порой бывают ласковые дни, схожие с майскими.
Утро. На Корабельной стороне рвутся редкие снаряды. Прилетели пикировщики и пытались сбросить бомбы на линкор, серой громадой застывший в Южной бухте. Зенитчики отогнали их. Сбросив бомбы в воду, самолеты нырнули в пушистый слой облаков, которые плыли в синем небе и таяли где-то над лесами.
Улицы полны народу. Особенно шумно на Графской пристани. Здесь узнаются новости, встречаются друзья, земляки. Здесь же вывешивается сводка «На подступах к Севастополю». С военной лаконичностью она сообщает о положении на фронте за последний день.
Расталкивая локтями толпу, к карте военных действий протискивается пожилая женщина, повязанная белой шалью.
– Что там, милые, на фронте-то?
– Не шуми, тетка, а слушай: «Вчера на фронте велась редкая артиллерийская и ружейно-пулеметная перестрелка. Наши снайперы уничтожили двадцать восемь фашистов».
– Ну и слава богу!
– перекрестилась женщина, вытащила из-под шали тарелку с жареной рыбой и заголосила: - Ставридки! Кому свеженькой ставридки?!
– Мне. Отваливай с десяточек!
– остановил ее старший лейтенант с раскосыми глазами и забинтованной шеей.
– Бери, миленький, бери. На вот, парочку поджаренных… с хрустом…
Старший лейтенант жадно набросился на свежую рыбу. После госпитальной пищи из сухарей и консервов рыба показалась ему очень вкусной.
Это был Маркин, житель Севастополя. Он более месяца пролежал в госпитале в Инкермане, истосковался по небу, свободе, улицам родного города. Он шагал по городу, останавливался у заборов, смотрел…