Избранное
Шрифт:
Так был смят и уничтожен первый танковый клин врага, пытавшийся прорваться в столицу черноморцев.
…Точен и лаконичен рассказ нашего гостя. Я так и не запомнил его фамилии. В мартовских боях с карателями он пропал без вести, скорее всего замерз в горах, во время нашего трагического перехода по ледяной яйле. Но об этих днях позже.
…Через сутки враг, стремившийся к Севастополю, решил сманеврировать. Он оставил район заикинской батареи и двинул танковый таран на Севастополь по Симферопольскому шоссе. Предвкушая победу, немцы торопились, сметая наши
Но мощные залпы новой тяжелой батареи под командованием капитана Александера, затем капитана Матушенко потрясли горы. Колонны эсэсовцев шарахались в стороны и попадали под убийственный огонь морской пехоты.
Но наступила критическая минута, когда немецким танкам почти удалось овладеть высотой за Дуванкоем, с которой проглядывался Севастополь. Это была ключевая позиция отдать ее - открыть дорогу к Инкерману и далее на Северную сторону.
И тогда совершилось чудо. То чудо, которое будет служить загадкой для тех, кто не знал наши души: пять отважных севастопольцев 18-го батальона морской пехоты - матросы Иван Красносельский, Даниил Одинцов, Юрий Паршин и Василии Цибулько, возглавляемые политруком Николаем Фильченковым, преградили путь вражеским танкам. Красносельский и Цибулько были смертельно ранены. Фильченков, Паршин и Одинцов обвязались гранатами и бросились под немецкие танки. Танковая атака была остановлена.
Каждая минута обороны рождала героев. Имена их, за редким исключением, оставались неизвестными. Но их подвиги обретали крылья и летали от окопа к окопу, от матроса к матросу, от корабля к кораблю.
Десятки дней продолжался первый штурм. Убедившись в несокрушимости защитников Севастополя, фашисты после тяжелых двадцатидневных боев вынуждены были перейти к изнурительной позиционной войне.
Потом пришел студеный декабрь, начался второй штурм города, но и он не принес врагу успеха, а устлал подступы к Севастополю новыми кладбищами, которые соседствовали с теми, что остались после вторжения чужеземцев в половине девятнадцатого столетия, - английскими, итальянскими, французскими, турецкими.
Отгремели декабрьские бои, рассеялся горький дым пожарищ, расстилавшийся не только над ущельями и ложбинами, во и над городом, над всеми бухтами,…
27
Наблюдатели с «Триножки» докладывают:
– На окраине Албата взрыв. Туда идут немецкие машины!
Это же Зинченко!
– Продолжать наблюдение, докладывать немедленно.
– Я положил трубку, посмотрел на Калашникова: началось!
Он короткопалыми руками теребит серую мерлушковую шапку, посапывает.
Телефон молчит.
Калашников встает, потом снова садится.
– Не мельтеши!
– требую, продолжая смотреть на полевой телефон. Звонок!
– Да, да!
– Стрельба на шоссе от Коккоз до Бахчисарая!
Калашников сердито:
– Я же предупреждал! Теперь возьмутся за нас…
Я молчу, мысленно слежу за группой Зинченко. Она должна сейчас подойти к небольшой
Стрельба повсюду, но центр ее - шоссе. Гавры километра на три выше, и там пока тихо.
Перед закатом сообщение:
– Товарищ командир, под Гаврами что-то горит! Огонь до неба!
Молодец, Митрофан Никитович!
Я обнимаю за плечи угрюмого Калашникова:
– А ты сумлеваешься!
– Не кажы гоп, покы не перескочыв! Еще ночь, еще день. Как все обернется!
– Ну и маловер ты, Кузьма! Какое же партизанство без риска?!
– Рискнул Красников и сколько людей погубил!
– Это из другой оперы, Кузьма Никитович.
Никак не могла угомониться растревоженная долина. Стрельба, собачий лай, зависшие в небе осветительные ракеты! Только к рассвету поутихло.
Я думаю: а где сейчас Митрофан? Поводырь его - дед Кравченко, старик хитрее самого сатаны, обведет немцев вокруг пальца. Верю: зинченковский рейд окончится благополучно.
Ночь холодная, ребята наши в шинелишках и где-то сейчас жмутся друг к другу, может, слушают байки старого лесника, который неистощим в своем балагурстве.
Перед рассветом от моего оптимизма мало что остается. С «Триножки» доклады за докладами. Зашевелился враг по всей долине, зашныряли машины, по деревням тревога, слышны команды.
Телефон меня уже не устраивает, я спешу на «Триножку».
Крутой подъем дается легко - у меня такое нервное напряжение, что не замечаю ни усталости, ни того, что поранил ноги на острых камнях…
Вид с «Триножки» потрясал; просматривался даже краешек Севастополя.
В боевой бинокль увидел море и кораблик на нем. Вокруг него поднималась вода. Стреляют по кораблю? Так и есть! Какая близость между нами и Севастополем!
В другой раз я бы неотрывно смотрел на запад, но сейчас важнее было разобраться в том, что происходит под моими ногами.
Прошелся взглядом по дороге от Коккоз до самых сторожевых скал где-то под Бахчисараем. Много патрульных машин, проскакивают мотоциклы, Противник встревожен и нервничает.
На пригорках мелькают люди в черных шинелях. Это контрольный прочес!
Зинченко надо искать на левом фланге, в узкой горловине, сжатой обрубленными скалами.
Там пока тихо.
Ближе всех к «Триножке» лежало село Узунджа - небольшое, дворов на сто, но с завзятыми полицаями. На пятачке между нами и Узунджей и началась бешеная перестрелка. Мы увидели цепь карателей, охватывающих мелколесье с флангов. Неужели Зинченко в ловушке?
Стрельба рассыпалась на несколько очагов, потом оборвалась.
Но я чувствовал: что-то сейчас произойдет!
Внимательно обшариваю взглядом от куста к кусту, от тропы к тропе. Вдруг вижу: бежит человек, размахивая малахайкой.
– Это же дед, наш дед!
– кричит наблюдатель. Его голос покрывается трескотней автоматов под самой «Триножкой».
Кравченко исчез, но стрельба такая стала, что пришлось оглядываться: не по нас ли бьют?
Трещит телефон. Голос Калашникова: