Избранное
Шрифт:
Я послал дежурного офицера на разведку. Полчаса спустя его мотоцикл затормозил возле меня.
– В районе Херхецсанто небо высокое. С поста воздушного наблюдения есть рапорт: над поселком четыре часа висела немецкая «рама».
– Действовать по боевому расписанию. Всем по местам.
Филипп Казимирович, широко зевая, спросил:
– Ты, брат, не успокоился ли? Погляди повыше. Замечаешь?
– Колонна грузовиков с пушками!
– ахнул я.
– То-то!… Ты уж сам сегодня, лады?
Между деревьями я увидел первый «студебеккер». В кузове - солдаты,
– Эй, как переправа?
– В полном порядке.
– Поднимай шлагбаум, ручаюсь, в один заход часть моя будет за рекой.
– Здравия желаю, товарищ полковник. Ваша часть будет переправляться согласно графику в четыре часа утра. Прошу убрать колонну с дороги.
Он спрыгнул на землю, дернул головой точно от удара.
– Сроду такого сукиного сына не видел! Я старший по званию и действую по приказу комдива.
– А я - по приказанию начштаарма генерала Валовича.
Полковник щелкнул пальцами, отвернувшись от меня, махнул рукой - колонна загудела мощными моторами, заглушив ревущий бег Дуная.
– Группа оперативная, к бою!
– скомандовал я.
– Предупреждаю: буду стрелять по скатам!
Полковник задыхался от бешенства.
– Ты, мать твою… - Его словно вылинявшее на глазах лицо передернуло судорогой.
– Освободите дорогу, и немедленно, - потребовал я.
Не знаю, что подействовало - то ли моя сдержанность, то ли решительный вид автоматчиков, готовых исполнить приказ, но полковник перекрестил над головой руки, и машины, разворачиваясь, стали удаляться от переправы.
Ну и ну! Сколько же будет таких наскоков, и хватит ли у меня выдержки?
Нещадно сек нас дождь, вымокли, грелись неразбавленным спиртом. Я ни на минуту не отлучался от шлагбаума. Из ночи вдруг выныривали какие-то подразделения, о которых в графике не было ни единого слова, и прорывались на переправу. На середине реки неожиданно застряла машина-фургон. Техник-лейтенант божился и клялся, что через десять минут он тронется с места и - аллюр три креста - будет за Дунаем. Филипп Казимирович залез под кузов. Выскочил с такой поспешностью, будто вытолкнули его.
– Шляпа-мордоляпа, техник-мошенник!… Да твой драндулет и руками не вытолкнешь на берег, хоть ротой толкай. Это точно, Константин Николаевич!…
Вот- вот подойдет гаубичный полк с нервным полковником. Не дай бог задержать его хоть на полчаса!…
– Толкай, сопляк, башку твою в бочку!
– панически кричал техник-лейтенант на водителя.
– Дежурный, вызвать комендантский взвод и сбросить эту гробницу в Дунай!… Лейтенант, а тебе десять минут на эвакуацию того, что сможешь эвакуировать, - приказал я.
– Это же для меня смертоубийство, - захныкал он.
Машину подняли на руках, и она с громким всплеском исчезла в реке.
Техник- лейтенант, чуть не плача, умолял:
– Дайте мне официальный документ. Я материально ответственное лицо.
– Долго надоедал мне, пока не взял его на себя Филипп Казимирович.
Прошли
Перед рассветом, когда наступила небольшая пауза, ко мне на «опель-адмирале» подъехал генерал, угощавший шаньгами:
– Припомню тебе, подполковник!
– С богом, товарищ генерал…
– Мой бог при мне!
– фыркнул носом.
– Молись, чтобы мои части пришли в срок куда назначено!
– За это с вас спросят, товарищ генерал… Прошу поскорее быть на том берегу. Вот-вот начнется марш иптаповцев, а время в обрез…
– Запомни Андрея Борисовича Казакова, служаку с той германской войны!…
* * *
Трое суток без сна. Меня поражал Филипп Казимирович. Комендант переправ на Днепре, на Днестре, на Дунае, еще раз на Дунае. Как он мог выдержать лобовые атаки разгоряченных командиров частей и соединений?
– Планида моя богом и людьми проклятая, - улыбался Филипп Казимирович, поднимая уголки губ. Улыбка молодила его, смягчала лицо в глубоких морщинах.
– Черт даст, выживу… Нет, к бомбежкам привык, вертким стал, а вот к вашей братии никак - каждый по-своему наганом в морду тычет. Так вот, коль выживу, сам себе памятник у реки поставлю, вот те крест!…
Я валился с ног, дня у меня тоже не было: мотался на машине за рекой, следя за маскировкой армейского корпуса, ночами наползавшего по раскисшим грунтовым дорогам снова к… Дунаю, да, да, к этой могучей реке, извивающейся на нашем пути, за которым просторы Южной Венгрии были еще в руках противника.
39
Воеводину секли косые дожди. Солнцу лишь изредка удавалось пробивать толщу туч, и тогда неснятые кукурузные поля проглядывались насквозь, а жирные черные дороги неправдоподобно блестели. Степь напоминала родную кубанскую, я даже высовывался из машины, желая увидеть раскидистую станицу с церковью посередине. Станиц не было, а вдоль прямых асфальтовых дорог стояли целехонькие, чистенькие, но безлюдные городки. В них еще недавно жили-поживали и добро наживали немцы-колонисты. Драпали они без оглядки, кое-где бросив в добротных и чистых свинарнях десятипудовых кабанов, от собственной тяжести не стоявших на ногах, визжавших от страха и одиночества.
Бои начались сразу же на двух плацдармах, Батинском и Апатинском, с отчаянной дерзостью захваченных нашей пехотой, форсировавшей Дунай - который раз!
– на подручных средствах. Туда, в пламя и дым, колесо к колесу шли грузовики, повозки, тягачи с пушками и понтонами, самоходки и санитарные машины. Из-за туч выныривали немецкие пикировщики, вокруг вздымалась черная земля…
Плацдармы, плацдармы. Слово это было на устах у всех - от командующего армией до связиста, с мужицким упорством восстанавливающего непрестанно обрывающуюся связь между двумя берегами. По реке плыли трупы.