Избранное
Шрифт:
Безмолвные причитания эти жалили в самое сердце, Жофи содрогалась и кулаком закрывала себе рот, чтобы задушить рвавшийся из горла крик. Потом она ослабела, долгие минуты сидела бездумно, в чудовищной отдаленности от собственного страдания, пока новой мыслью не подталкивала себя в выси истинного мученичества.
— Ох, если бы я могла умереть вместо него, — вздохнула она почти громко и на секунду похолодела от выраженного вслух желания. И подозрительно вгляделась себе в душу — искренне ли сказала это. Но никакого протеста из души не последовало. Напротив, в высокой красоте этой минуты как бы улеглись все спазмы, все угрызения совести. В самом деле, приведись ей сейчас умереть за Шанику, она умерла бы, не моргнув глазом, не изменив даже позы.
На рассвете Кураторы привезли доктора из Торни. Ездил за ним Пали (мальчишку-работника еще заставили бы ждать, покуда господин доктор проснется), и потягивавшиеся на галереях старики недоуменно провожали глазами парную упряжку Кураторов, пока кто-то не объяснил им, что молодой человек в пыльнике был новый доктор из Торни и что у Жофи сильно занедужил мальчонка; к нему-то и везет Пали доктора — видно, дела малыша плохи.
Этот доктор был еще совсем молодой человек, лет тридцати, не больше, в Торню он попал прямо из клиники и сразу стал знаменит, потому что умел делать даже рентген. Надо не надо, он всех мужиков подряд ставил перед своим аппаратом, и теперь родные даже безнадежных больных на всякий случай шли на поклон еще и к «доктору с рингеном». Молодой доктор и держался совсем не так, как Цейс. Едва толкнув дверь с улицы, он сразу же громко поздоровался, как бы предупреждая о своем приходе; войдя в кухню, повторил приветствие — теперь оно звучало ободряюще: да, это я, доктор из Торни, но вы меня не бойтесь, я человек добрый; когда же его ввели в комнату, поздоровался в третий раз, уже по-домашнему: я, конечно, здесь впервые, но после тех двух приветствий не чувствую себя чужим среди вас. Пали доктор величал «мой славный приятель» и уже в дороге расспросил его о больном. Растрепанную Мари, которая со слипшимися от сна глазами встретила ранних гостей в кухне, приветствовал очень вежливо, сказал «целую ручки» и спросил, где они могли видеться раньше, очень уж ему знакомо ее лицо. Кизеле поклонился с глубоким почтением, терпеливо выслушал ее рассуждения, в том числе и о воспалении мозга — только глаза прикрыл на секунду, не более, — когда же она, заколебавшись, умолкла, воскликнул ободряюще:
— Прошу вас, продолжайте, пожалуйста, ведь это в самом деле редкость встретиться в деревне с таким наблюдательным и просвещенным человеком! — Затем он подошел к постели, беглым взглядом окинул ребенка, потом Жофи и, один за другим, задал пять-шесть поразительно точных вопросов: — Ребенок тяжело болен вот уже десять-одиннадцать дней, не так ли? Прежде он тоже прихварывал, но вы, хозяюшка, не обращали на это внимания, да? Утром малышу лучше, но к вечеру появляется озноб и состояние резко ухудшается? Несколько дней назад наметилось улучшение, но вечером опять был озноб, и с тех пор состояние критическое, верно?
Изумлению Кизелы не было края, она ахала и охала про себя и с возрастающим воодушевлением подтверждала все догадки доктора. Но и Жофи с Мари не могли надивиться великому уму нового врачевателя, который в мгновение ока угадал все досконально, и даже Пали, войди он в этот миг в комнату, просто не заметил бы, что отлично сформулированные вопросы доктора родились из его собственного невнятного бормотания, которым он отвечал своему любопытному седоку, подгоняя лошадей.
А доктор уже шагнул к постели.
— Давно ли у ребенка кислородное голодание? — спросил он, указывая на рот и ноздри Шаники, судорожно втягивавшие воздух. И удивленно добавил: — Мой коллега не обратил вашего внимания на то, что у ребенка кислородное голодание?
Нет, Кизела ничего не слышала об этом от доктора Цейса. Господин доктор упоминал только про расстройство
— Но ведь ребенок синий, как слива, — взгляните на его ногти, на мочки ушей. Вон как он рот раскрывает — словно рыба, выброшенная на берег.
И действительно, теперь все увидели, что губенки Шаники сложились буквой «о» и сквозь это «о» с отчетливо различимым шипением проходит туда и обратно воздух. А доктор из Торни выпустил новую очередь вопросов. Имел ли место анализ мочи? кала? крови? Взята ли на исследование жидкость спинного мозга? Разумеется, ничего не имело места, ничего не было взято на исследование; заносчивая белая физиономия молодого доктора становилась все строже, и щегольские его бачки, как два выражающих неодобрение восклицательных знака, укоризненно вытянулись по обе стороны лица. Он приказал раздеть Шанику и долго ощупывал, простукивал, прослушивал его обнаженное тельце. Шани поначалу терпел всю церемонию будто в дурмане, но потом глаза его открылись, и он, с невыразимым отвращением уставившись на дышавшего ему в лицо незнакомца, отчаянно заревел. Доктора, впрочем, это не смутило. Покончив с общим осмотром, он ткнул каким-то инструментом в пальчик ребенка и высосал кровь в стеклянную палочку; затем перетянул резиновой трубкой руку и, пока Кизела держала концы жгута, три-четыре раза ввел иглу. В конце концов набралось достаточно крови и пробирка была наполнена. Затем он катетером взял мочу и наконец, посадив малыша на край кровати, трижды ввел в позвоночник длинный шприц. Все эти пытки вывели Шанику из полубессознательного состояния, он дико орал и рвался из рук.
— Пусть дядя уйдет, гадкий, противный дядька, он делает мне больно… мамочка, не позволяй ему колоть меня!
Кизеле приходилось напрягать все силы, чтобы удержать маленького больного. Но силы эти были приумножены стократ величием минуты. Старуха сознавала, что вместе с этим молодым необыкновенным доктором ведет сверхчеловеческую битву за жизнь ребенка, подставляя его тельце уколам, — и ее жилистые пальцы, как железные крючья, впивались в обессилевшего мальчика, а на лице светилось возвышенное сознание исполненного долга.
Жофи, вне себя от ужаса, смотрела, что творят с ее малышом; она стояла и не знала о том, что из глаз у нее ручьями льются слезы; она протягивала руки к своему Шани, и лишь невероятная слабость мешала ей оттолкнуть прочь важного господина.
— Выйдите, сударыня, — сказал доктор, когда игла в третий раз не попала в позвоночник. — Вы только волнуете ребенка.
Но Жофи не послушалась, напротив, она шагнула к Шани, который тут же обхватил ручонками ее шею и, рванувшись, всем телом приник к матери.
Доктор вдруг прекратил исследование.
— Собственно говоря, достаточно. К сожалению, я и так вижу, в чем дело.
Он старательно вымыл руки, уложил инструменты и пробирки, затем, поманив Кизелу, вышел вместе с ней на кухню. Там уже поджидала его мать Жофи, которую успели известить о прибытии торненского доктора, и сейчас на лице ее стояли слезы — будто капли росы на листе капусты.
— Хотелось бы вас чем-нибудь порадовать, но, увы, не думаю, чтобы оставалась хоть кроха надежды на выздоровление. Отравлен весь организм… может, если бы вызвали меня раньше… да и то не уверен. Кислородное голодание говорит о том, что задеты и легкие. Послезавтра заеду еще, но обязан сказать заранее: вам следовало бы приготовить мать…
Три женщины стояли вокруг доктора, и у каждой было свое, особенное выражение лица. Мари испуганно моргала, словно получила на экзамене трудный вопрос и не в состоянии на него ответить. Ее мать беспрерывно сморкалась, хлюпая красным носиком, и таяла в той великой растроганности, с какою думала обычно о собственной смерти. А Кизела за суровой благопристойностью едва подавляла свое чисто научного характера любопытство и торжество личного удовлетворения.
— Воспаление мозга? — с дрожью спросила она после долгого молчания, которое нарушалось лишь доносившимся из комнаты бормотанием Жофи, успокаивавшей ребенка.