Избранное
Шрифт:
Зевс. Это невозможно, Гефест: она пожелает вечно оставаться девой. А что касается меня, то я ничего против этого не имею.
Гефест. Только это мне и нужно; я сам позабочусь об остальном и постараюсь с ней справиться.
Зевс. Если это тебе кажется легким, делай, как знаешь, только уверяю тебя, что ты желаешь неисполнимого.
1. Посейдон. Гермес, можно повидать Зевса?
Гермес. Нельзя, Посейдон.
Посейдон. Все-таки
Гермес. Не настаивай, пожалуйста: сейчас неудобно, ты с ним не можешь увидеться.
Посейдон. Он, может быть, сейчас с Герой?
Гермес. Нет, совсем не то.
Посейдон. Понимаю: у него Ганимед.
Гермес. И не это тоже: он нездоров.
Посейдон. Что с ним, Гермес? Ты меня пугаешь.
Гермес. Это такая вещь, что мне стыдно сказать.
Посейдон. Нечего тебе стыдиться: я ведь твой дядя.
Гермес. Он, видишь ли, только что родил.
Посейдон. Что такое? Он родил? От кого же? Неужели он двуполое существо, и мы ничего об этом не знали? По его животу совсем ничего не было заметно.
Гермес. Это правда; но плод-то был не здесь.
Посейдон. Понимаю: он опять родил из головы, как некогда Афину. Плодовитая же у него голова!
Гермес. Нет, на этот раз он в бедре носил ребенка от Семелы.
Посейдон. Вот молодец! Какая необыкновенная плодовитость! И во всех частях тела! Но кто такая эта Семела?
2. Гермес. Фиванка, одна из дочерей Кадма. Он с ней сошелся, и она забеременела.
Посейдон. И теперь он родил вместо нее?
Гермес. Да, это так, хоть и кажется тебе невероятным. Дело в том, что Гера, ты знаешь ведь, как она ревнива, пришла тайком к Семеле и убедила ее потребовать от Зевса, чтобы он явился к ней с громом и молнией. Зевс согласился и пришел, взяв с собой перун, но от этого загорелся дом, и Семела погибла в пламени. Тогда Зевс приказал мне разрезать живот несчастной женщины и принести ему еще не созревший, семимесячный плод; когда же я исполнил это, он разрезал свое бедро и положил туда плод, чтобы он там созрел. И вот теперь, на третий месяц, он родил ребенка и чувствует себя нездоровым от родильных болей.
Посейдон. Где же сейчас этот ребенок?
Гермес. Я отнес его в Нису и отдал нимфам на воспитание; назвали его Дионисом.
Посейдон. Так значит, мой брат приходится этому Дионису одновременно и матерью, и отцом?
Гермес. Так выходит. Но я пойду: надо принести ему воды для раны и сделать все, что нужно при уходе за родильницей.
1. Гермес. Гелиос, Зевс приказывает, чтобы ты не выезжал ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, но оставался бы дома, и да будет все это время одна долгая ночь. Пусть же Горы распрягут твоих коней, а ты потуши огонь и отдохни за это время.
Гелиос. Ты мне принес совсем неожиданное и странное приказание. Не считает ли Зевс, что я неправильно совершал свой путь, позволил, быть может, коням выйти из колеи, и за это рассердился на меня и решил сделать ночь в три раза длиннее дня?
Гермес. Ничего подобного! И все это устраивается не навсегда: ему самому нужно, чтобы эта ночь была длиннее.
Гелиос. Где же он теперь? Откуда
Гермес. Из Беотии, от жены Амфитриона: он с любовью разделяет с ней ложе.
Гелиос. Так разве ему мало одной ночи?
Гермес. Мало. Дело в том, что от этой связи должен родиться некто великий, который совершит множество подвигов, и вот его-то в одну ночь изготовить невозможно!
2. Гелиос. Пусть себе изготовляет, в добрый час! Только во время Крона этого не бывало, Гермес, — нас здесь никто не слушает: он никогда не бросал ложа Реи, не уходил с неба с тем, чтобы проводить ночь в Фивах. Нет, тогда день был днем, ночь по числу часов ему в точности соответствовала, — не было ничего странного, никаких изменений, да и Крон никогда в жизни не имел дела со смертной женщиной. А теперь что? Из-за одной жалкой женщины все должно перевернуться вверх дном, лошади должны от бездействия стать неповоротливыми, дорога — сделаться неудобной для езды, оставаясь пустой три дня подряд, а несчастные люди должны жить в темноте. Вот все, что они выиграют от любовных похождений Зевса; им приестся сидеть и выжидать, пока под покровом глубокого мрака будет изготовлен твой великий атлет.
Гермес. Замолчи, Гелиос, а то тебе может плохо прийтись за такие речи. А я теперь пойду к Селене и Сну и сообщу им приказания Зевса: Селена должна медленно подвигаться вперед, а Сон — не выпускать людей из своих объятий, чтобы они не заметили, что ночь стала такой длинной.
1. Афродита. Что это рассказывают о твоих делах, Селена? Ты, достигнув пределов Карии, останавливаешь свою колесницу и смотришь вниз на Эндимиона, спящего под открытым небом, так как он охотник. А иногда ты посредине дороги даже спускаешься к нему на землю.
Селена. Спроси твоего сына, Афродита: он во всем этом виноват.
Афродита. Вот как! Да, он действительно большой бездельник. Подумай только, что он проделывал со мной, своей собственной матерью! То водил меня на Иду к троянцу Анхису, то на Ливан к тому, знаешь, ассирийскому юноше, 28 любовь которого я, вдобавок, должна была разделять с Персефоной: он ведь и ее заставил в него влюбиться. Я много раз уже грозила Эроту, что если он не прекратит своих проделок, я поломаю его лук и колчан и обрежу ему крылья, — один раз даже я его отшлепала по заднице сандалией. А он — странное дело! — сразу начинает бояться меня и просит не наказывать, а в следующее мгновение уже забывает обо всем.
28
XI. 1. …водил меня… к… ассирийскому юноше… — Имеется в виду прекрасный юноша Адонис.
2. Но, скажи мне, красив ли этот Эндимион? Ведь тогда это большое утешение в несчастии.
Селена. Мне он кажется необычайно красивым, Афродита. В особенности когда он, разостлав на скале свой плащ, спит, держа в левой руке дротики, выскальзывающие незаметно у него из руки, а правая, загнутая вверх около головы, красиво обрамляет лицо. Так лежит он, объятый сном, и дышит своим небесным дыханием. Тогда я бесшумно спускаюсь на землю, иду на цыпочках, чтобы не разбудить и не напугать его… Что следует дальше, ты сама знаешь, мне незачем тебе говорить. Одно знай: я погибаю от любви.