Избранное

Хайнесен Вильям

Над елью высокою дрозд пролетел, Забытую песню он пел.

Эти забытые песни поет вместе со всеми и старик Линненсков, и тогда на лице его появляется то же тоскливое и потерянное выражение, что и у дочерей.

Ах, многое, многое ушло и никогда не воротится назад, сколько ни тоскуй. Тетушки тоскуют, глаза их часто наполняются слезами, и они сидят, забывшись в тоскливых думах.

И старый хлам в кладовой тоскует. Комната

Трампе полна до краев безысходной тоской. Крупные пятна сырости на выцветших обоях — это тоска, только тоска, проступившая бледными взбухшими лишаями.

И речка, что торопится мимо Гладильни, угрюмо бурча ночи напролет, и она тоже объята ненасытной, бурной тоской. И камни в катке лежат и ждут в безнадежной, смешной тоске, что кто-то придет и снова бросит их в воду.

Однажды ночью Орфею снится, что он сидит в подвале Бастилии и слушает музыку, как в былые дни. Но это не прежняя жаркая, красная музыка, это какая-то гонимая, отверженная музыка, исполненная скорби и тоски. И один-единственный человек находится, кроме него, в огромной полутемной комнате. Это его мать. Она сидит в недвижном взоре, такая сиротливая, всеми брошенная… но вдруг это уже не она, это Тарира!

И вот Тарира приближается к нему, беззвучно скользя, и он опять должен следовать за ней, следовать за ней в безграничном, скорбном, каком-то отчаянном упоении.

Они устремляются в ночь и на миг задерживаются на церковной колокольне, где сиротливо и жалобно трепещут в кромешной тьме чердака старые иссохшие останки эоловых арф. И он следует за нею дальше в ее вечном странствии по царству грез, где льется одинокое бескрайнее звучание. Оба они прислушиваются и в немом ужасе встречаются взглядами.

Эта Тарира, это ночное видение — отчего она так неотступно преследует его? Кто она, один из тех демонов, которые не выпускают жертву из рук, пока не отдадут ее на заклание? Или она добрый дух — если и не кроткий ангел, то хотя бы гений-покровитель, верный и могучий?

Позже он не раз в своей жизни задавал себе этот вопрос, но ответ никогда не был однозначным «да» или «нет»: Тарира — это дар, ниспосланный тебе, и в нем воплотились сокровеннейшие свойства твоего Я. Она — олицетворение скорби, тоски и любви, рожденных беспокойными порывами художнической натуры.

Дни идут за днями, и однажды вечером Орфей и Петер снова встречаются, и между ними все становится как прежде.

— Насчет себя и Титти — это я наврал, — признается Петер, — просто так сказал, потому что ужасно злился, что Титти крутит с этим Каем, побегушкой аптекаря Фесе. А я ей тоже ни чуточки не нравлюсь. Вот я и надумал в отместку рассказать тебе эту историю про нас двоих. Поэтому ты меня и победил, когда мы с тобой подрались: если наврешь, а на самом деле этого нету, так тогда и отбиваться нечем. А ты подумал, это правда, потому ты и был такой сильный.

Орфей рассеянно заводит граммофон. Он не сердится на

Петера. И на Титти тоже. Скорее, он чувствует некоторое разочарование, оттого что узнал правду. Она вносит разлад в его устоявшуюся тоску.

— И никакая она не Тарира! — пренебрежительно говорит Петер.

— Конечно, нет! — соглашается Орфей, и они обмениваются взглядами, выражающими презрение и солидарность.

— Ведьма она, — говорит Петер.

Лето проходит, опять наступает осень, сонные, мокрые, темные дни, полные тоски. Время от времени какая-нибудь из тетушек справляет свой день рождения, тогда в комнатах тщательно прибирают, девицы Скиббю и другие пожилые дамы приходят, пьют шоколад из маленьких чашечек и разводят тары-бары… гомонят и стрекочут, как стая суматошных птиц.

Однажды в середине дня, бледного, малосолнечного и ветреного дня, с Орфеем в его кладовой случилось незабываемое происшествие. Он только-только отложил свою скрипку и стал у окна, как вдруг сзади него послышалась дивная музыка, замирающий аккорд непередаваемой глубины и благозвучия. Он обернулся и долго стоял, охваченный изумлением. Откуда взялись эти звуки, эта сверхъестественная музыка духов?

Привидения? Он чувствовал легкий испуг, но все равно хотел бы снова услышать чудный аккорд.

Между тем тишина больше не нарушалась. Но немного погодя среди сваленной в кучу рухляди показалась кошачья голова. Она таращилась на него бездонными глазами долго и настырно. А затем исчезла так же беззвучно, как и появилась.

Теперь Орфею и вправду стало жутко. Тишина вокруг наполнилась звоном, а по выцветшим стенам комнаты заметались призрачные тени, похожие на длинные шарящие руки. Он чувствовал себя во власти каких-то колдовских чар, и на мгновение ему почудилось, что это сон.

Но вдруг раздается громкое шуршанье, откуда ни возьмись появляется огромная кошка и одним прыжком вскакивает на подоконник.

Ага, значит, кошка была настоящая. Орфей выпустил ее наружу. Он немного успокоился и стал размышлять. Может быть, и музыка имела естественное происхождение? Может быть, среди этого хлама валяется, например, какой-нибудь струнный инструмент, который кошка нечаянно задела? Мысль об этом инструменте настолько его захватила, что он принялся рыться в той куче, откуда показалась кошачья голова. Но страх перед призраками все еще в нем сидел, и внезапно он перерос в панику… цепенея от ужаса, Орфей попятился и, вскрикнув, выскочил за дверь.

На лестнице он налетел на тетушку Люси, старшую из дочерей Линненскова, и едва не сбил ее с ног.

— Что там такое? — в волнении спросила тетушка Люси.

Орфей рассказал о музыке, которую он слышал, и о кошке, выпрыгнувшей в окно.

— Только-то! — с облегчением засмеялась Люси. — Я уж подумала, не Трампе ли!.. А то, что ты слышал, всего-навсего моя старая цитра. Она там где-то валяется. Пойдем, я тебе покажу!

После недолгих поисков тетушка Люси нашла свою цитру.