Избранное
Шрифт:
Но это не было шуткой. Луна действительно плавала в небе, магистр слегка повернул трубу, и в поле зрения очутилось нечто туманно-расплывчатое.
— Ах, вон она? — кисло улыбнулся Веннингстед, тщетно пытаясь вновь навести трубу на окно той комнатушки. — Я, знаете ли, в астрономии ничего не смыслю да и интереса к ней не питаю. А вот старые дома я очень высоко ценю… это, так сказать, мой конек. Разве не замечательно знать, что живешь в древнем, тысячелетием городе, а не в каком-нибудь… которых, как поганых грибов…
Сонное, печальное детское личико
— Нет-нет, дружочек, сюда нельзя! — сказал магистр.
Личико, помедлив, исчезло. Вообще говоря, у нее не такой уж идиотский вид, у его дочери. Веннингстед ожидал увидеть этакую гротескную кретинку.
— Скажите, а сколько бы вы в случае чего хотели иметь за эту трубу? — спросил он.
На худом лице магистра промелькнуло затравленное, но непреклонное выражение. Адвокат откашлялся и сказал:
— Послушайте, у меня есть другое предложение. А что вы скажете, если я попрошу у вас этот прибор в аренду на какой-то удобный для вас срок? Мы бы могли договориться таким образом, чтобы это шло в счет уплаты причитающегося с вас долга.
Пожалуй. Мортенсен согласен, это действительно неплохая идея. Они немного поторговались и сошлись.
— Я, знаете ли, как-то сразу до такой степени вошел во вкус! — оживился Веннингстед. — Ведь я, смею сказать, обожаю море, мне никогда не надоедает любоваться природой, всей той жизнью, которая бьет в ней ключом. И у меня тоже чудесный вид из окна. Чего доброго, я и звездным небом увлекусь, по вашему примеру, посмотрите, Мортенсен. Я вас понимаю. Человеку порою так необходимо воспарить ввысь, не правда ли, оторваться на время от привычной суеты!..
Адвокат смотрел в пространство, и взор его сиял добротой.
Магистр раскурил свою трубку.
— Ну, это как сказать, — пробормотал он, щелчком запустив в угол обгорелую спичку. — Это, Веннингстед, довольно проблематично. В действительности что наверху, что внизу — одна дребедень. Вот разве только расстояния наверху побольше. А суета что там, что здесь примерно одинакова.
Адвокат обескураженно улыбнулся, а магистр продолжал, пуская в воздух резвые облачка дыма:
— Всякие там «вечные звезды» и прочее — это романтические штампы, не более. Звезды отнюдь не вечны, они рождаются, живут и гибнут, в точности как мы с вами; некоторое время колобродят, ерепенятся, подставляют друг другу ножку и выкидывают всякие номера… а под конец сгорают — и все, кончен бал.
— И все? — повторил Веннингстед, протестующе усмехнувшись.
Они спустились по лесенке вниз.
Магистр Мортенсен вернулся за письменный стол. Но ему никак не удавалось выжать из себя ничего разумного, он чувствовал, что на сегодня он исчерпался. Лучше пойти прогуляться. Погода прекрасная, возможно, короткая прогулка его освежит. Он натянул старое засаленное летнее пальто и набил трубку свежим табаком. Но на лестнице ему попался почтальон, размахивавший письмом ему навстречу.
—
Он торопливо вскрыл желтый конверт. Адвокат Лауридсен, город Рибе… что за черт, это еще кто такой? Нет-нет, невозможно, наваждение какое-то! Боже всемогущий!
У него круги поплыли перед глазами. На миг показалось, что он попросту грезит. Он взбежал вверх по лестнице.
— Атланта! — позвал он и не узнал собственного голоса.
Атланта его не слышала. О боже правый! Боже правый!
Мортенсен был настолько взволнован и ошарашен, что почувствовал тошноту и должен был пройти в спальню выпить стакан воды. У нее был затхлый, несвежий вкус, он добавил каплю коньяку, но его все равно едва не вырвало. Однако тошнота эта была вовсе не болезненного и не горестного свойства. Она происходила от радости и больше ни от чего. Она как будто имела символический смысл.
— Ты же… ты просто испытываешь потребность выплюнуть всю свою прежнюю жизнь, — вполголоса сказал он сам себе. От переполнявшего его волнения он ощущал слабость.
— Вибеке! — позвал он, и девочка вошла в комнату и вопросительно уставилась на него, закинув голову и раскрыв рот. — Вибеке! — шепнул отец. Он поднял девчушку, усадил на диван и зашептал ей на ухо:
— Вибеке, мы… мы разбогатели…мы разбогатели, Вибеке! Бедняжка моя, ты даже не знаешь, что это такое. Но ты пойми… пойми!..
Она воззрилась на него своими печальными мутными глазками. Он крепко прижал к себе бедную унылую головку, поцеловал в лоб. И после этого лег на диван, обессиленный и сонный от одолевшей его дурноты. Поразительно, какую он чувствовал сонливость! Мгновение он лежал и буквально боролся со сном. Потом вдруг разом вскочил, бросился к письменному столу и схватил письмо, не дыша, пробежал его глазами и весь покрылся испариной.
Нет, это не вымысел. Черным по белому написано, сухо и деловито, что он унаследовал сто сорок шесть тысяч крон. Дядюшка Андреас наконец-то скончался в возрасте девяноста двух лет, и он — единственный наследник.
— Вот ведь как долго может прожить человек! — громко сказал он себе и невольно рассмеялся, поняв нелепость своего замечания. — Разумеется, можно прожить и до девяноста двух и даже до ста одиннадцати лет! — продолжал он дурачиться. — А я ведь, в сущности, давно уж оставил надежду, что он умрет! — снова рассмеялся он. — То есть что я его переживу.
— Хочу кубички! — сказала Вибеке.
— Ты хочешь поиграть в кубички? — улыбнулся ее отец и принялся шарить повсюду в поисках жестянки с пустыми спичечными коробками. — Скоро у тебя будут новые кубики, папа купит тебе красивые новые кубики, и еще лошадку-качалку и… много, много всего!
— Шутка сказать, сто сорок шесть тысяч крон! — продолжал он, адресуясь к себе. — Ладно бы, ну, скажем, тысячи четыре, это еще можно себе вообразить. Да я бы и такой малости страшно обрадовался! А тут… нет, это поистине смехотворно! Поистине смехотворно!