Избранное

Сигурдссон Оулавюр Йоуханн

Отупелый и сонный, я отправился домой, на Сваубнисгата. У меня было ощущение, будто за несколько часов я постарел на много лет. Сквозь шум этого первого утра оккупации я услышал крик птицы-травника, но он не доставил мне радости. То чувство в моей груди, которое я сравнивал с часовым механизмом, бесследно исчезло. Осталось безмолвие. Остались лишь пустота и безмолвие.

GANGVIRKID (AEFINT'YRI BLADAMANNS), 1955 Перевод В. Беркова

Наваждения (Из жизни журналиста)

(Роман)

Часть

первая

1

Стоит ли продолжать? Стоит ли поздними вечерами записывать воспоминания, ворошить далекие события сороковых годов, заниматься откровенной игрой, то удивляясь, то грустя, то чуть ли не задыхаясь от злобы? Вдруг вовсе и не нужно сидеть над этими каракулями, лучше бросить на половине, разорвать написанное в клочки да сжечь и уж тогда спокойно смотреть в будущее, стараясь достичь душевного равновесия, которого я жажду вот уже столько лет и считаю самым драгоценным из всех благ? Кому-то может показаться, что я сдался, кому-то, но не мне, Паудлю Йоунссону из Дьюпифьёрдюра, никчемному газетчику, известному своим неумением жить. Жена, конечно, не раз спрашивала, что я такое пишу, но я всегда отвечал уклончиво: мол, и сам пока не очень-то знаю, придет время — прочтешь. Жена не любопытничала и не обижалась, мирилась с туманными ответами и позволяла мне спокойно работать вечерами. Ее заботливость и тихий нрав издавна помогали мне выдерживать писательские муки, молчание ободряло, а улыбка внушала мужество — до тех пор, пока я вдруг не понял, что лгал, обманывал нас обоих. Она наверняка считала, что я пишу — по крайней мере пытаюсь писать — книгу или даже роман, ведь многие воображают, что это под силу каждому. Я даже обещал показать ей рукопись, но как она отреагирует, увидев вместо романа воспоминания, исповедь? Что всколыхнется в ее душе при виде моих записок, при мысли о том, что я так и не доверил бумаге? Какой толк ворошить старое? Жена уснула. Я пробежал глазами последнюю главу — о весеннем утре 1940 года, о начале оккупации, потом отложил ее в сторону и подумал: хватит, ни строчки больше.

Месяц-другой я соблюдал этот обет — не прикасался к письменным принадлежностям и по возможности старался не думать о прошлом. Но вот два часа назад по небу пронеслись четыре истребителя, словно хищные птицы, покружили над городом, наполнив все на несколько минут жутким ревом, потом, блеснув серой сталью, повернули обратно на базу в Рейкьянес. Рев утих, но на душе стало тревожно. Я зашагал по комнате, посматривая на перо и карандаши, на секретер покойной бабушки, где хранил кое-какие вещицы. Там же была рукопись и бумага двух сортов. Немного погодя я выглянул в окно: небосвод был чист, от незваных гостей и следа не осталось. В вечерней вышине дремали серебристо-серые облака с багряными боками — красивые и безучастные, величественные, как народная песня. Жена, как видно, тайком наблюдала за мной, потому что спросила, не кончились ли у меня чернила и в порядке ли перо.

Я быстро снял колпачок с авторучки и попробовал перо на старом конверте — все в порядке. Далось ей это перо! С какой стати?

Моя жена не сидела сложа руки. Она вышивала дорожку с изображением поверженного дракона. Копье было уже готово, стежки лежали ровно и плотно. Взглянув на это традиционное женское рукоделие, я отложил ручку и заговорил о погоде.

— Какой тихий вечер. Может, выйдем на свежий воздух перед

сном?

— Пожалуй. — Она воткнула иголку в дракона и подняла голову. — Почему ты больше не пишешь?

Я не был готов к ответу.

— Не пишу, и все, — сказал я наконец, пряча глаза. — Что же тут хорошего, если муж только и делает, что пишет, молчит как чурбан и допоздна не ложится спать, вместо того чтобы потолковать с молодой женой, развлечь ее, сходить в кино, послушать радио, почитать…

— …«Светоч»! — перебила она. — Да неужели кому из женщин интересно смотреть детективы и слушать эстрадных певцов?

Шутливые нотки в ее голосе откровенно намекали, что она не очень-то верит, будто ее муж оставил литературный труд лишь от заботливости и внимания к ней. Но я крепко уцепился за спасительную соломинку.

— Ну, мы могли бы читать книги, играть в шахматы, слушать пластинки, пригласить знакомых на чашку кофе или пойти в гости сами…

Она опять перебила:

— Разве мы этого не делали?

— Делали, — сказал я. — Иногда.

И все-таки, просиживай я целыми вечерами за писаниной, наша молодая семья ей бы скоро наскучила. Пришлось бы ходить на цыпочках и приглушать радио, чтобы оно не мешало мудрецу.

— А кто вчера вечером выключил выступление выдающегося поэта? — спросила она.

Я смутился и, глядя в окно, буркнул:

— Он не поэт, по крайней мере не выдающийся.

— Наш Арон Эйлифс не поэт? Попробуй заикнись об этом в комиссии по премиям!

Отложив рукоделие, жена встала, заглянула в соседнюю комнатушку, которую мы называли спальней, затем подошла ко мне, и мы стали вместе смотреть на золотисто-синее небо с розовыми облаками. Веселость прошла, и вид у нее был задумчивый.

— А тебе не скучно сидеть дома вечерами? — спросила она. — Небось надоедает, когда я читаю или шью?

Я отрицательно покачал головой, и мне невольно захотелось коснуться этой женщины. Я взял ее руку в свои. Вот оно — таинство жизни! Эта надежная и теплая рука, чуть обветренная от работы в саду, с белыми лунками на ногтях. А ведь когда-то эта женщина совершила проступок, связалась со злодеями, поддалась слепому влечению, как обычно пишут в газетах.

Жена шевельнула мизинцем и улыбнулась.

— Глупенький, если ты думаешь, мне надоело, что ты пишешь целыми вечерами, то это не так. Мне никогда не надоест. Ради бога, сиди хоть все вечера напролет.

Я промолчал. Мне казалось, что я был очень красноречив.

Она все шевелила мизинцем в моей ладони и смотрела на мирные облака. Потом, пошевелив другими пальцами, спросила, не устал ли я.

— Нет.

— Так что же?

— Ничего, — ответил я, но в следующий миг уже говорил, что это неправда, что я — невольно, конечно, — обманывал и себя, и ее.

— Ты о чем?

Да, мне было бы легче, если бы я не обещал ей дать прочесть писанину, что лежала в ящике секретера. Все равно ничего не выходит, только бумагу перевожу, думал я. По правде говоря, надо бы сжечь эту никчемную, путаную рукопись, бросить все и поискать более полезное занятие. А то лишь зря теряю время.

— Может, радио послушаем?

— Я говорю вполне серьезно, — сказал я.

С минуту жена задумчиво смотрела на облака, но пальцы в моей ладони уже не шевелились.

— Тебе самому решать, писать или нет. Из-за меня одной бросать не надо. И не думай, показывать не обязательно. Я же не советуюсь с тобой, как вышивать.

— Писать не стоит.

— Может, и жить не стоит? — В голосе жены вновь послышалась насмешка.

Я промолчал.

— Ты сказал, что разговариваешь сам с собой. А знаешь, что я думаю? Иногда нужно говорить с самим собой. Мне почему-то кажется, тебе это на пользу.