Избранное
Шрифт:
Когда они вернулись, танцы уже были в разгаре. Палли с Холмов взобрался на ящик и без передышки играл на новой гармонике одну мелодию за другой, раскачиваясь то вправо, то влево, встряхивая головой в такт музыке и даже закрывая глаза от удовольствия, так что всем было ясно, что при желании он может играть, вовсе даже и не глядя. Он как бы превратился в волшебника, который управлял танцующими с помощью непонятного колдовства. Он заставлял их подпрыгивать, кружиться, двигаться сначала вперед, потом назад, отскакивать, раскачиваться из стороны в сторону и притопывать каблуками.
— Ох, до чего здорово, ребята!
В прямом, как струна, оранжевом луче солнца, падавшем в окно, кружилась пыль. Учительская сотрясалась от танцев и музыки, а время шло, время летело на невидимых крыльях, ничуть не заботясь о тех, кто сидел в углу и ждал. Скоро, совсем скоро оранжевый луч погаснет, и светло-голубая дымка окутает землю. Кусты заблагоухают, запорхают бабочки, заблестят листья и трава. Погаснет алый свет над горами, придет ночь, дохнет прохладой и закроет венчики цветов. Придет летняя ночь, безмятежная и молчаливая, ночь мечтаний и любви, прозрачная, как горный ручей.
А Сигрун Мария все танцует и танцует…
Он скомкал в руках шапку и посмотрел в окно, выходящее в поле. Не так уж трудно двигать ногами туда-сюда, повернуться, пройти сначала вперед, потом назад, отпрыгнуть в сторону и опять закружиться. Вряд ли он будет выглядеть смешнее, чем поденщик Маунги, который как раз в эту минуту с шумом пронесся мимо, обхватив за талию его сестру. Она сильно побледнела, глаза были широко раскрыты.
Что, если и ему попробовать? Солнце уже в двух или трех саженях от края пустоши, вот-вот зайдет, унося с собой этот долгожданный день. Если он и дальше будет сидеть на скамейке, робея и смущаясь, ничего не произойдет. Но если он потанцует с Сигрун Марией, то, без сомнения, сумеет шепнуть ей на ухо словечко-другое и попросит разрешения сказать кое-что очень важное, только не здесь, а в роще. Он обнимет ее за талию, как в тот раз, когда перевозил ее через реку, сожмет ей руку, посмотрит в глаза и скажет вполголоса: «У меня в кармане письмо для тебя. Там стихи».
Гармоника умолкла. Палли с Холмов отдыхал, а танцующие уселись на скамейки вдоль стен. Пыль медленно оседала в прямом луче солнца.
— Вот здорово! — сказал поденщик Маунги и встряхнул табакеркой.
Никто ему не ответил. Палли с Холмов неторопливо взмахнул несколько раз белым носовым платком, вытер пот с лица и шеи и стал тихонько насвистывать, перебирая кожаные ремни, словно вспоминал новую мелодию. Затем внушительным откашливанием дал понять, что перерыв окончен.
Парень встал. Колени у него слегка дрожали. Чувствуя, что щеки горят огнем, он заколебался и готов был опять сесть на скамейку или выскочить за дверь, но вместо этого, будто во сне, пошел по залу прямо к Сигрун Марии и наклонил голову.
— Станцуешь
— С тобой? — удивленно сказала она, невольно бросив взгляд на его брюки. — А ты когда-нибудь раньше танцевал?
— Нет, ни разу.
— Значит, ты не умеешь танцевать?
— Не совсем так, — пробормотал он растерянно, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Но я быстро научусь.
Сигрун Мария молча пожала плечами. Поерзала на скамейке, потрогала свою серебряную брошку, разгладила на коленях полосатую юбку, не сводя глаз с его брюк. Он видел, что люди начинают оглядываться на них и прислушиваться к их разговору, но стоял как вкопанный и ждал.
— Я станцую с тобой позже. Хочу немного отдохнуть, я так устала, — сказала она наконец и закусила губу. — Почему ты не танцуешь со своей сестрой? Вон она, стоит в углу.
В этот момент Палли с Холмов вскочил на ящик и рванул гармонику. Учительская наполнилась звуками музыки. Двое молодых людей из другого прихода склонились перед Сигрун Марией, делая вид, будто не замечают Мюнди, но Сигрун Мария покачала головой и танцевать не захотела — устала, надо немного отдохнуть, — поднялась со скамейки и вышла на улицу.
Он схватил шапку и бросился за ней. Сигрун Мария поднесла руку к глазам и долго-долго смотрела вдаль, на дорогу. Но вот ее взгляд померк, и плечи опустились. Он подошел ближе и спросил, нет ли у нее желания выпить кофе.
— Нет, — вздохнула она. — Мне не хочется кофе.
— Может, тебе нездоровится?
— Немного болит голова, — сказала она и схватилась рукой за лоб. — А вообще можно умереть со скуки.
— Что такое? — удивленно пробормотал он. — Тебе скучно?
— Уф-ф, еще бы! Тоже мне радость — танцевать с этими увальнями. Неповоротливые быки, а не парни.
Он молча стоял рядом и мял в руках шапку, не зная, относится ли это резкое суждение и к нему тоже. Вечерний луч играл на ее щеке, заливал золотом шею, впивался в серебряную брошку у ворота, горел на черных пуговицах блузки. Внезапно она перевела взгляд с дороги на заросли кустарника и спросила:
— Который час?
— Не знаю. Наверное, около половины одиннадцатого.
— Разве у тебя нет часов?
— Нет.
— Да ну? — воскликнула она. — У тебя, у такого взрослого парня, нет часов?
Он не смел поднять глаза, стыдясь своей бедности, но Сигрун Мария тут же заговорила о другом и высказала опасение, что Союз молодежи прогорит с нынешней лотереей.
— Так мало народу собралось, — сказала она. — Гораздо меньше, чем в прошлом году. И почему не видно дорожников? Союз молодежи наверняка заработал бы на них не одну крону.
— Дорожники вчера вечером уехали домой. Они всегда ездят домой по субботам.
— Я думаю, могли бы и приехать на сегодняшний вечер. И Союзу стоило бы содрать с них по три кроны за вход, ведь эти бездельники не знают счета деньгам.
Она еще раз взглянула на рощу, где полосы солнечных лучей падали на мягкие зеленые тени в ложбинах. Золотой лучик опять заплясал у нее на шее, взгляд опять стал теплым и веселым, брови высоко поднялись, а ямочки на щеках, казалось, стали еще глубже.