Избранное

Радичков Йордан

И я не удивлюсь также, если повстречаю в этих местах снующих вверх-вниз любимых Йоновых болотных вампиров и леших.

Перевод М. Михелевич.

Еж

К читателю

У меня было благороднейшее намерение подарить читателю веселую повестушку, написанную в один присест, которая и читалась бы тоже в один присест, иными словами, я хотел, чтобы при чтении этой истории читателя покалывало бы точно ежовыми иголками и наэлектризовывало бы так, чтобы, когда он будет листать страницу за страницей, книга вздрагивала у него в руках, как живая, и по пальцам пробегал ток. Но ввиду того, что господь бог не был к нам настолько щедр, чтобы от одного нашего слова рождалось электричество, а у читателя занимался дух, то мы удовлетворились скромной историей, цель которой — поделиться моим одиночеством, без всякой надежды, что мое творение когда-либо войдет в сокровищницу болгарской словесности. К тому же, дорогой читатель,

признаюсь, что, когда я проходил мимо сокровищницы болгарской словесности и увидел, сколько там толпится народу и как нетерпеливо ожидает каждый своей очереди, держа под мышкой свои труды, дабы возложить их на алтарь отечества, я подумал, что моя ежовая история никак не под стать этому столпотворению, а уж сокровищнице тем более, и потому лучше всего отдать ее в руки снисходительного читателя. Для большей наглядности я разделил свое сочинение на главки, а главного героя обозначил инициалами Э. С., потому что, кажется мне, иные страницы и иные черты героя навеяны духом писателя Эмилияна Станева. Однако хочу с самого начала предупредить, что повесть моя ни в коей мере не об Эмилияне Станеве и что мой главный герой не имеет с ним ничего общего. Правда, перечитав отдельные главки, я подумал, что кое-где слышится его голос, который то грозно рокочет «Ревет и стонет Днепр широкий», то благодушно мурлычет «Как прекрасен этот мир». Весною 1972 года, когда в его саду зацвели полевая гвоздика и вишня, он признался мне, что каждый вечер стоит на посту и не отпускает от себя ни на шаг свою собаку Джанку, чтобы дать возможность одному ежу пройти через сад на свидание к лягушкам, которые зовут его из болота по ту сторону шоссе. Мне это показалось странным, потому что я вспомнил, как несколько лет назад один литературный критик уверял нас в своем исследовании, что, если детвора вздумает топить в море ежа, Эмилиян Станев ни за что не вытащит его из воды, а, побуждаемый своим жестоким детским любопытством, сам примет участие в игре и в расправе над бедным зверьком. Поскольку моя повесть написана вовсе не ради того, чтобы защитить Эмилияна Станева, я — в целях анонимности — прибегаю лишь к инициалам. Не берусь категорически утверждать, что разговор с французскими кикиморами протекал в точности так, как я передаю, или что взаимоотношения между писателем и стыдливой тараканихой на кухне были до такой степени человеческими, как об этом пойдет речь ниже. Могу лишь предположить, что дело обстояло именно так. Я написал это сочинение в надежде, что хоть оно и не очень ладно скроено, тем не менее оно подскажет читательскому уху, что в основе своей человек состоит из сочувствия и любопытства к окружающему миру. Много ночей подряд еж стучался в окошко моей души и уходил, проницательно поглядывая на меня черными своими глазками, а я сквозь сумеречный свет различал Э. С. — вооруженный своим винчестером, он висел в воздушном пространстве, преодолев земное притяжение, и зорко следил за мной, желая понять, поверю ли я ему или сочту увиденное галлюцинацией. Чтобы избавиться от этих постукиваний в окошко и этих еженощных видений, я стал приводить эту неразбериху в какой-то порядок и решил изложить ее в письменном виде, не обманывая себя, впрочем, никакими иллюзиями насчет того, что еж перестанет меня беспокоить; я знаю, он будет по-прежнему, хоть и чуть реже, стучаться в окошко моей души и, прижавшись носом к стеклу, пытаться в нее заглянуть. Но зато я втайне питаю надежду, что как-нибудь вечерком он постучится в окошко и к моему читателю. А впрочем, давайте-ка перейдем к ежу.

Автор

* * *

Год назад в одном из садов дачного поселка, к юго-западу от Софии, жил-поживал еж. Каждый день незадолго до захода солнца он вылезал из орешника, бесконечно любопытный и всегда настороже. Стоял, не шевелясь, прислушивался, принюхивался — нос его чуял запах человека, типографской краски, полевой гвоздики и терпкий, враждебный собачий дух, который он ощущал, еще пробираясь через орешник. Еж вскидывал свою черную мордочку, проверяя, находятся ли человек и собака на обычном месте — в другом конце сада. Человек и собака всегда бывали там, человек сидел в плетеном ивовом кресле, читал корректуру и рассеянно насвистывал «Как прекрасен этот мир». Когда человек особенно углублялся в свое занятие, от него исходило негромкое жужжание, как от движка. Собака, положив голову на лапы, отдыхала у его ног. Еж не двигался до тех пор, пока из-за сада не доносилось лягушачье кваканье.

По другую сторону сада находилось болото, под вечер лягушки вылезали на берег и металлическим своим кваканьем сокрушали на лету болотную мошкару и комарье. Лягушки властно влекли ежа к себе, и, хотя пронзительный собачий дух его пугал, еж нырял в него очертя голову, подминал коротенькими своими лапками гвоздику и ощупью искал в проволочной ограде единственную лазейку, через которую пролегал путь к лягушкам. Неодолимая сила влекла его к металлическим голосам у болота. Казалось, лягушки накинули на него аркан и тянут к себе. Заслышав лягушачий хор, зверек словно лишался рассудка. Как будто сотня кузнецов, по пояс погрузившись в болото, стучат молотом по наковальне — так оглушительно-громко отдавалось кваканье во всем существе маленького путника.

Иной раз собака обнаруживала его прежде, чем он успевал пролезть через ограду, свирепо набрасывалась на него, но тут же отскакивала назад и с громким воем колотила о землю уколотой ежовыми колючками мордой. Сидевший в плетеном кресле человек отрывался от корректуры, переставал насвистывать «Как прекрасен этот мир» и звал: «Джанка! Джанка!»

Собака продолжала выть и биться мордой о землю, в ярости прыгала возле ежа

и, движимая гневом, обезумев от боли, ударяла его лапой и опять выла. А потом, прыгая на трех лапах, поджав хвост, жалобно звала хозяина. Хозяин шел к ней, по колено утопая в гвоздике, что-то восклицал по-турецки — собака этого языка не понимала — и, израсходовав турецкие возгласы, переворачивал Джанку на спину, чтобы вытащить из ее лапы и морды ежовые колючки.

Еж, высунув мордочку из своих доспехов, старался поскорей пролезть под оградой и устремиться навстречу призывавшим его лягушкам. Для этого ему надо было только вскарабкаться по некрутому откосу на шоссе, быстренько пересечь раскаленный асфальт, спуститься по другую сторону и мелкими, проворными шажками углубиться в прибрежные камыши.

Частенько, взобравшись на шоссе, он видел, как по раскаленному асфальту с урчанием или воем мчатся на него машины. Он замирал у обочины, ощетинившись, готовый в любую секунду свернуться в комок. Машины пролетали мимо, швырнув в глаза путника жаркие клубы дыма и пыли, шины свистели каким-то липучим свистом у него перед носом, а он стоял ссутулившись и смотрел через дорогу, где поблескивало единственным своим глазом болото. Всегда бодрствующий, задумчивый, этот глаз, казалось, вглядывался в самого себя, и благодаря ему природа вокруг всегда выглядела живой и бодрствующей. Если в воду с перепугу плюхалась лягушка, глаз вздрагивал; когда лил дождь, по нему, вздрагивая, разбегались круги, дождевые капли словно щекотали его, а у болотного глаза нету века, он не может моргнуть, избавиться от щекотки. Днем и ночью был открыт этот глаз, чтобы природа могла видеть все, что ей необходимо.

Машины катили и катили мимо испуганного зверька, впереди поблескивало болото, позади скулила собака и раздавался голос человека — исчерпав турецкие восклицания, он разговаривал с собакой по-болгарски. Из дома выходила женщина, они с хозяином собаки обменивались какой-то информацией, подходили к столу и принимались нагибаться и выпрямляться — собирали в траве раскиданные ветром листы корректуры. Когда поток машин иссякал, еж торопливо перебегал через шоссе — прятаться было некуда, разве что в самого себя, а шоссе, даже пустое, пугало, да и раскаленный асфальт обжигал лапки.

Однажды, когда еж уже влез по откосу и шел через шоссе, он вдруг замер в изумлении: на асфальте лежал еж. Все в нем было настоящее — и мордочка, и лапки, и слегка наклоненные назад иголки, но все-таки он был не настоящий, слишком уж плоский, будто вырезан из листа железа. Наш ежик обошел своего собрата со всех сторон, легонько ткнул мордочкой, тот не шевельнулся. Понюхал — запах ежиный. Опять легонько ткнул, тот лежал на асфальте, точно приклеенный. Возможно, наш ежик потолкался бы подольше возле своего собрата, но он заметил, что по шоссе надвигается на него что-то круглое, сопровождаемое бурчанием мотора. А тут еще металлические голоса лягушек окликнули его, и он направился к ним.

Несколько дней спустя его внимание привлек еще один еж — такой же плоский, но разделенный на три равные части. Он лежал на обочине среди глубоких вмятин, оставленных гусеницами трактора. Зверек ткнул лапкой мордочку плоского ежа, мордочка шевельнулась, сдвинулась и повернулась к остальным частям тела. Это озадачило ежа. Рядом носились и сердито шипели зеленые мухи.

Однажды ежу не удалось перейти шоссе, он был принужден повернуть назад, хотя лягушки настойчиво его звали. По шоссе тянулась бесконечная вереница машин, одно колесо коснулось его, когда он ссутулился и собрался сжаться в комок, задело всего лишь краешком, но этого было достаточно, чтобы его грубо подкинуло вбок и вверх. Он пролетел над желтыми подсолнухами, все внизу слилось в желтое пятно, еж вытянулся, замахал в воздухе лапками, ударился спиной о подсолнухи, перекувырнулся несколько раз и потом дотемна сидел скорчившись в редкой травке между подсолнухами и слушал, как воют и рычат на шоссе черные чудища.

Когда стемнело, чудища засветились ослепительным светом, их глазища скользили по подсолнухам, шарили, искали ежа, чтобы наброситься на него и раздавить. Даже когда вереница машин исчезла из виду, еж так и не осмелился подойти к шоссе, все тело у него ломило, и он просидел в подсолнухах до утра.

На следующий вечер автоколонна появилась снова, еще не успело сесть солнце. Из болота неслось лягушачье кваканье, водяной глаз вглядывался, не идет ли еж-путешественник, ни разу не моргнул, чтоб не проглядеть его ненароком, но он так и не решился влезть по откосу и перейти шоссе. Автоколонне не было конца, и, когда совсем стемнело, она осветила всю округу десятками слепящих глаз. Это было в ту пору, когда в Турции стали известны несколько случаев холеры, и санитарные власти вместе с автоинспекцией составляли на южной границе страны огромные караваны из машин, следовавших из Турции в Европу, и сопровождали их через всю болгарскую территорию.

Еж не знал — откуда какому-то бедному ежу знать, — что в Турции холера и что раз в сутки болгарские власти проводят транзитом гигантский автомобильный караван с востока на запад. Поток машин удалялся, шоссе затихало, но у ежа так и недостало храбрости перейти его в темноте. Водяной глаз по-прежнему бодрствовал, усеянный звездами. Еж тоже не спал, выжидая минуту, когда собака в саду уснет, чтобы по зарослям полевой гвоздики вернуться назад, в свою норку.

Собака засыпала поздно, ей на смену являлись лисицы, ежу приходилось прокрадываться мимо них тайком, потому что они были не менее опасны, чем Джанка. Однажды в него ткнулся опухшей полосатой мордой барсук — незадолго перед тем барсук налетел на гнездо земляных ос, — глаза у него заплыли так, что почти не открывались, и он шел наугад, стукаясь о стебли подсолнуха; поэтому-то он и на ежа налетел, и оба страшно перепугались. Долго не мог еж отыскать в ограде знакомую щель, еле приметную тропку в полевой гвоздике и темные кусты орешника.