Избранник

Поток Хаим

— Я желаю твоему дяде всей удачи на свете, — тихо сказал мистер Галантер.

— Спасибо, сэр.

Мистер Галантер повернулся ко мне:

— Они здорово потрудились, вытаскивая у тебя из глаза этот кусочек стекла.

Он старался, чтобы голос звучал бодро, но без особой торжественности.

— Как скоро тебя выпишут, боец?

— Мой отец говорит — через несколько дней.

— Это же просто отлично! Ты вообще счастливчик. Все могло быть гораздо хуже.

— Да, сэр.

Мне было интересно — знает ли

он о рубцовой ткани? Или просто не хочет мне об этом говорить? Я решил не затрагивать эту тему: он казался немного подавленным и растерянным и я не хотел ставить его в еще более неудобное положение.

— Ладно, боец, мне пора на урок. Давай поправляйся и выбирайся отсюда поскорее.

Я видел, как он медленно идет по проходу.

— Это очень плохо, что он не смог стать солдатом, — заявил Билли. — Мой отец тоже не солдат, но это потому, что моя мама погибла в той аварии и больше некому заботиться обо мне и моей маленькой сестренке.

Я смотрел на него и ничего не говорил.

— Я хочу поспать немного, — сказал Билли. — Не мог бы ты выключить радио?

— Конечно, Билли.

Он положил ладони под голову и устремил отсутствующий взгляд в потолок.

Я тоже откинулся на подушку и, поразмышляв несколько минут о мистере Галантере, тоже уснул. Мне снилось что-то о моем левом глазе, и мне было страшно во сне. Наверно, солнечный свет пробивался сквозь закрытое правое веко, и мне снилось, как я проснулся в больнице вчера вечером и сестра отдернула занавеску. Но сейчас что-то мешало солнечному свету. Потом он снова появился, и я снова мог видеть его сквозь правое веко. Потом он снова исчез, и я немного рассердился на незнамо кого, балующегося с солнечным светом. Я открыл глаз и увидел, что кто-то стоит у моей кровати. Этот кто-то стоял против света, и поначалу я видел только силуэт, не различая лица. Затем я быстро сел в кровати.

— Привет, — тихо сказал Дэнни Сендерс. — Извини, что разбудил. Сестра сказала, что я могу здесь подождать.

Я глядел на него в изумлении. Это был последний человек на свете, кого я ожидал увидеть навещающим меня в больнице.

— Прежде чем ты скажешь, как ты меня ненавидишь, — сказал он тихо, — позволь мне сказать, что я очень сожалею о том, что случилось.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. На нем были темный костюм, белая рубашка без галстука и темная кипа. По сторонам его хорошо вылепленного лица свисали пейсы, а под пиджаком, над брюками, — бахромки-цицит.

— Я тебя не ненавижу, — заставил я себя произнести что-нибудь, хотя бы и ложь.

Он грустно улыбнулся:

— Можно я сяду? Я здесь добрых пятнадцать минут простоял, ждал, пока ты проснешься.

Я дернул головой как-то так, что он смог истолковать это как знак согласия и уселся на краешек моей кровати. Солнце било в окно позади него, тени ложились на его лицо и подчеркивали линии скул и челюсти. Я подумал,

что он смахивает на те портреты Авраама Линкольна, на которых тот еще не отпустил бороду, — за исключением маленьких кустиков золотистых волосков на щеках и подбородке, коротко состриженных волос на голове и пейсов. Он казался не совсем здоровым, глаза его нервно моргали.

— Что-нибудь известно о рубцовой ткани?

Я изумился еще больше:

— Откуда ты знаешь?

— Я позвонил твоему отцу вчера вечером. Он рассказал мне.

— Еще ничего не известно. Я могу ослепнуть на этот глаз.

Он медленно кивнул и продолжал молчать.

— Каково это — знать, что ты оставил кого-то без одного глаза? — спросил я его.

Я уже пришел в себя от изумления и почувствовал, что ярость возвращается ко мне.

Он посмотрел на меня, его скульптурное лицо ничего не выражало.

— Что ты хочешь от меня услышать? — В его голосе не было ничего, кроме печали. — Что я болван? Ну да, я болван.

— И только-то? Болван? Как ты вообще спишь по ночам?

Он уставился в свои ладони.

— Я пришел сюда не для того, чтобы с тобой ругаться, — сказал он тихо. — Если у тебя только это на уме, я лучше домой пойду.

— Что до меня, — отвечал я на это, — так можешь проваливать в ад вместе со своим надутым хасидским выводком!

Он посмотрел на меня и продолжал сидеть. Он совсем не казался рассерженным, а только очень грустным. Его молчание распаляло меня все больше, и наконец я заявил:

— Какого черта ты здесь расселся? Ты вроде сказал, что домой идешь!

— Я пришел поговорить с тобой, — сказал он тихо.

— А я не желаю тебя слушать. Давай уходи. Ступай домой и переживай о моем глазе.

Он медленно поднялся. Я не мог различить выражения его лица, потому что он стоял против солнца. Казалось, он опустил плечи.

— Мне правдаочень жаль, — сказал он тихо.

— Что-то я сомневаюсь.

Он хотел что-то сказать, прервался, затем повернулся и медленно пошел по проходу. Я откинулся на подушку, сам ужасаясь собственной ярости и ненависти.

— Он твой друг? — донесся до меня голос мистера Саво.

Я повернулся к нему. Он лежал на подушке.

— Нет.

— Он причинил тебе неприятности или что-то в этом духе? Не очень-то ты дружелюбно с ним разговаривал, Бобби.

— Это тот самый, кто залепил мне в глаз мячом.

Лицо мистера Саво просияло.

— Чё, правда, что ли? Убивец собственной персоной? Так-так!

— Посплю-ка я еще, — отвечал я.

Я чувствовал себя подавленно.

— Он один из этих самых религиозных евреев?

— Да.

— Видал я таких. У моего менеджера был дядя навроде этого. Упертый парень. Фанатик. Но с моим менеджером ничего общего иметь не желал. Немного потерял. Ссыкун, а не менеджер.