Избавление
Шрифт:
— Держите рубеж? — устрашающе говорит интендант — только сейчас Верочка заметила, что пола шинели у него рвано пробита и слегка–измазана кровью. — Собственный страх долой, и держать!..
— Само собой, — говорит майор Костров, который в душе сознавал свое превосходство над интендантом, но перечить ему не хотел. — Сдержим. Не выпустим, пока не запросят пощады.
Долбит скорострельная немецкая пушка, три снаряда с недолетом упали возле скалы. Крошево камней летит в лица.
Югослав снимает с плеча самопал, бережливо и аккуратно, как ребенка, укладывает в расщелину, вынимает увесистый заряд из сумки, втискивает
Ему скоро приносят другой, только покороче и увесистее. Этот пришлось заряжать не одним зарядом, а ссыпать в горловину его казенной части порох, потом пыжи, потом свинцовые шарики, колотый чугун и все это прочно утрамбовывать, прежде чем захлопнуть заслонку затвора.
Майор Костров, видя эту чудовищную штуковину, подал знак Верочке, чтобы убиралась за скалу, упрятался от греха подальше и сам. Каштановолицый югослав вдвоем с напарником перенес оружие на верх скалы, устроил поудобнее и крикнул заклинание:
— Смрт фашизму, свобода народу!
Взбешенно полыхнуло пламя. Грохот потряс воздух, ударялся и раскатывался по горам протяжным громыхающим эхом.
С югослава пилотку с матерчатой красной звездой сорвало, завихрило и не догнать. Кто–то перехватил ее на пути, подал югославу, и тот, вскинув ее набекрень, заулыбался во все лицо, чумазое от сажи:
— Швабы капут. Моя пушка — друже русской катуши!
— Сильная твоя машина, — похвалил интендант. — И немцы и… мы напуганы! Побереги на всякий пожарный случай… Не надо больше пугать, остановил интендант, видя, что югослав разохотился очередной заряд пустить.
Интендант, заодно и Костров, потешаясь втихомолку, решили, что, хоть оружие югослава и устрашающее и, наверное, причинило какой–то вред неприятелю, все–таки им не подавишь минометы, стреляющие из укрытия.
Сняв наушники, Верочка ловит глазами Алексея и говорит:
— Товарищ майор, пожалуйста, к рации. На самого напала… На генерала Шмелева…
Интендант забирает наушники и кричит во все горло:
— Шмелев, слушай, говорит интендант Ахмедов. Кто, спрашиваешь? Объясняться будем потом, на горе Арарат!.. Нам тут, понимаешь, туго… Где именно? Отметка… Высота… Погляди на карту… Твой представитель здесь… У самой магистрали. Понимаешь, туго… Жмут… стервы. Остатки. Альпийская потрепанная дивизия… Подкрепление давай… Что? Не знаешь, с кем имеешь дело? Поговори со своим майором, тебе станет ясно, — и передает микрофон с наушниками Кострову.
Тот кратко сообщает, что альпийская дивизия, та самая, блудная, ради задержания и разгрома которой он, майор, был послан сюда, пытается оседлать магистраль, идущую на Белград, и с нею пока ведут бои наши тылы и партизаны. Послушав, майор говорит:
— Управиться–то управимся. Мы тут с интендантом из хозяйства Жданова и югославскими товарищами сдерживаем… Но тылы ведь, фронт нуждается… Снимете часть танков и пошлете? Хорошо, ждем… — и, прекратив разговор, Костров вытирает тыльной стороной ладони лоб. — Подмога идет! — добавляет он.
Словно в отместку за самопалы, наделавшие
В перестрелку ввязались и солдаты, и партизаны.
Рядом с Костровым очутилась Милица. Она легко забралась на скалу и легла с ним вровень, касаясь его плечом, и стреляла из немецкого черного, похожего на рогульку автомата, который успела подобрать возле убитого немца. Стреляла до тех пор, пока не кончились патроны. Глянула в дымящийся затвор, желая убедиться, не осталось ли в стволе хоть одного, отшвырнула рогулину, взялась за гранаты. Кидала сильно, размашисто, по–мужски, сплеча. Дугою летящие гранаты падали и рвались в гуще близко подползших фашистских солдат. Ей дали наконец другой, советский автомат, и она теперь стреляла, не переставая, пока немцы не стали отползать обратно.
Пошел дождь со снегом. Нависшая над горами туча, которую раньше сгоряча никто не приметил, хлынула стеклянно–прозрачными в лучах заходящего солнца крупными каплями. Милица запрокинула голову, ловя языком мокрые снежинки. Заметив, как она утоляет жажду, Алексей Костров тоже захотел глотнуть влаги, першило в пересохшем горле, но надо было стрелять по уползающим фашистам.
С сумерками бой постепенно унялся. Лишь косо взмывающие и шипящие ракеты давали мертвенное свечение, и от этого мигающего света становилось жутко в темноте гор.
Были выставлены посты охранения.
Алексей Костров и Верочка умащивались отдыхать под скалою, свисающей козырьками плит.
— Не рухнет? — усомнилась Верочка.
— Не-е, плиты толстые, и скала небось века стоит, — ответил Костров.
Неслышными шагами приблизилась Милица, остановилась сиротливо и одиноко чуть поодаль. Алексей, а вслед за ним и Верочка поглядели на нее обоим жалко стало.
— Приглашай уж, — кивнула Верочка.
— Девушка… югославка… Как тебя… Милица, — вспомнив наконец ее имя, позвал Костров.
Она охотно подошла.
— Садитесь. Садитесь с нами, — предложила Верочка, уступая ей место на расстеленной плащ–палатке. — Будем ужинать.
— Что такое ужинать? — спросила Милица, непонятливо разведя руками.
— Простое дело. Хлеб… Колбасу, консервы будем есть.
— А-а, — протянула Милица и обрадованно добавила: — У меня есть ракия. Знаешь, что такое? Голова — бух–бух!.. — говорила она, роясь в своем рюкзаке из козьей шкуры. Достала оттуда глиняную баклажку, откупорила, дала понюхать сначала Кострову, потом Верочке. В нос шибануло запахом сливовой водки.
— Может, нельзя нам, Алексей, — усомнилась Верочка. — Неизвестно, как себя поведет враг.
— Ничего, помаленьку можно. А враг, он что ж, деваться ему некуда. Закупорен, как в бутылке.
При свете карманного немецкого фонаря–жужжалки они отхлебнули прямо из горлышка, закусили тушеной свининой и солоноватыми сардинками. Кипяток в алюминиевом котелке Алексей принес с кухни, где предлагали ему и горячих щей, каши гречневой. Пили чай из одной кружки по очереди, с колотым сахаром и пахнущими жженым сухарями.