Избавление
Шрифт:
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
— С вашим умом ой как бы я далеко шагнула! — едва войдя поутру в госпиталь, сказала Наталья хирургу.
В голосе ее слышалось откровенное восхищение, признание превосходства хирурга над нею, и вместе с тем сквозила жалость к самой себе, уязвленное недовольство собой. И Роман Семенович это почувствовал раньше, чем она сказала, и, противясь ее похвалам, хотел сразу разубедить, но промолчал, оставив разговор на более удобный случай.
В операционную
— Вот бы где пригодился гипноз, если бы владел, — проговорил он. Салфетку подай… Кровь унять… — И обращался уже, к больному: — Да ничего опасного. Потерпи, дружок.
Операция длилась с полчаса, и больного увезли.
Какое–то время в операционной стояла тишина, пока Наталья не заговорила:
— Да, кстати, вы хотели в чем–то упрекнуть меня… Оставили на потом…
Хирург загадочно поглядел на нее, на миг задумался и затем предложил:
— Пойдемте погуляем. Там и потолкуем.
Они скинули халаты, переоделись в военную форму и скоро очутились за городом, на дороге, обсаженной кудлатыми грецкими орехами и смоковницей. Наталья мягко и грациозно ступала по тропинке, похрупывая сапожками, на голове ее кокетливо топорщился синий берет, из–под которого выбивались пряди темных волос.
— Так вот, негоже самоуничижением заниматься. Негоже, — повторил Роман Семенович, заглядывая улыбчиво ей в глаза.
— Каким уничижением? Я что–то не пойму? — спросила Наталья.
— Как же… Не успела войти сегодня, как начала нахваливать мои знания, ум, а о себе ни слова… А я не такая уж персона!
— Я говорила истину.
— Возвышая других, унижаешь себя. Нельзя так, — возразил Роман Семенович. — У тебя ум подвижен, может быть, более острый и гибкий, чем у идущего рядом субъекта.
— Не говорите. И откуда вы это взяли?
Хирург знал, что женщины по складу своего характера, а скорее, по слабости именно женской натуры и психологии способны преклоняться перед мужчинами, как бы позволяя властвовать над собой. Он видел, что Наталья не только красива внешне, не только женственна, но и удивительно содержательна, умеет о явлениях жизни судить разумно, трезво, и Роман Семенович, стараясь внушить ей это, настойчиво повторил:
— Верно, верно. Всякая умная, эмоциональная женщина, а ты именно к ним принадлежишь, чувствует сильнее, чем мы, черствые по натуре мужчины. Только все дело в том, что я старше тебя и приобрел больше опыта, знаний… Так что напрасно это, корить себя. Самобичевание да–ле–ко не всегда полезно.
— Нет, я ради истины, — ответила Наталья и покривила губы. — А я, поверите, стою на распутье, живу
— Э-э, — Роман Семенович приложил руку к своей груди. — Я тоже, как останусь один, размечтаюсь, и бог знает куда мятежные мысли уносят…
— О чем мечтаете, если не секрет?
— Никакого секрета. Полное откровение, как на исповеди, потому что знаю: поймешь. Тебе довериться можно в самом сокровенном… — проговорил он, волнуясь. — Вот кончится война, потребность в хирургах, надеюсь, будет не меньшая, и я заберусь в сельскую больницу, в самую глушь… Чтобы побыть наедине с миром живой природы. Надоело, — упавшим голосом добавил он.
— Что надоело? — Наталья посмотрела на него неверяще.
— Война. Кровь. Стоны. Мучения раненых и мучения хирургов. Все, все надоело и порой даже люди…
— О, это вы слишком… И кому нужна такая отрешенность?
— Мне. Только мне самому. И уверен, таких, как я, найдется много.
Наталья заговорила столь же горячо:
— После войны, конечно, многие захотят покоя, тишины, заслуженной тишины после страданий. Но… Но нельзя быть улиткой, ведь жизнь — это движение, изменение, часто происходящее по воле людей и вне, этой воли…
— Ты, однако, прямо диалектик, — вставил Роман Семенович.
— Жизнь учит… — отозвалась Наталья. — До сих пор помню диалектические закономерности, чему нас учили в институте: все движется, все изменяется… Поскольку и сама жизнь — движение, то только в движении и прекрасен человек! Вы же, извините меня за резкость суждений, вознамерились от всего этого отгородиться… Не желала бы я такой жизни. Впрочем, хочу знать: ваш покой, ваша тишина — это что? Протест, вызов обществу, самому себе? — метала она словами.
Но странно, хирург выслушал ее упреки спокойно, лишь остановился, заставив невольно остановиться и ее, положил ей ладонь на плечо.
— Ты же отлично понимаешь, дорогая, — сказал он. — Война с ее страданиями истрепала людей. После таких потрясений, коснувшихся каждой семьи и каждого человека, увеличится приток нервнобольных. А нервы, как тебе известно, всему голова. Отсюда, от расстройства нервов, исходит множество болезней. Придет время, и люди будут совершать бегство от машин, вообще от шумов, куда–нибудь подальше, в глухие дебри…
Наталья, когда надо, не жалела резких выражений:
— Ой, какой же вы прорицатель, вдобавок упрямый, не в обиду вам будь сказано…
— Могу я иметь собственное мнение и устраивать жизнь, как мне хочется? — протестовал Роман Семенович.
— Кто вам не велит? Каждый волен поступать, как ему хочется, — уже миролюбиво повернула Наталья, зная, что спорам и конца не будет.
Она подошла к разлатому дереву, наклонила ветку, сорвала несколько плодов, протянула Роману Семеновичу, начала есть сама, облизывая от приторной сладости губы.