Из пережитого

Новиков Михаил Петрович

– - На него даже нельзя и осердиться, -- говорил он нам про Душана, -- только и знает за людей хлопочет, а самому ничего не нужно, точно он и в тюрьме не находится.

Да и раньше, будучи в Ясной Поляне, я слышал о нем такие же отзывы яснополянских крестьянок. В их деревне еще при жизни Льва Николаевича он устроил амбулаторный прием больных, и так им помогал и заботился о них, что заслужил себе хорошую память. Когда я пишу эти строки, его уже нет в живых. Он умер у себя на родине в Чехословакии, вернувшись туда из России после революции в 20-х гг.

ГЛАВА 62.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ДВОРЯНСТВА

В четверг под пятницу на Страстной неделе мы слышали, как долгое время ночью шла какая-то возня в соседней с нами пустой камере. Хлопали дверью, отпирали и запирали и торопливо бегали по коридору. Но так как ночью постовым был не Данила, а его сменный, "собака" Ефремов, то, как Фролов ни домогался, а до утра мы так и не могли узнать, что там за события. И только когда камеру с "жульем" выпустили на оправку, к волчку торопливо подбежал Арапыч и торжествующе передал нам, что ночью привезли арестованного за растрату дворянских сиротских денег чернского предводителя дворянства Сума-

290

рокова, и что, прежде чем посадить в камеру, от начальника тюрьмы потащили подушек, перину, поставили стол и стул. А также сейчас же принесли ему белого хлеба, сыру, колбасы, яиц и чаю.

Фролов плясал от радости и говорил Тихомирову, что скоро привезут и губернатора Тройницкого и что мы тогда будем по соседству ходить к нему с визитами и справляться о здоровье его превосходительства.

И так как для тюрьмы этот предводитель дворянства был крупной птицей, сейчас же пошли всякие догадки и толки о "перемене курса". Уж раз начали сажать своих крупных дворян, значит дело плохо и надо ждать перемен.

Фролов уверял, что вскоре посадят и Распутина, и военного министра Сухомлинова.

В субботу под Пасху Сумарокову в камеру натащили цветов, куличей, яиц, печенья, творожную пасху, ветчины и колбасы. Арапыч все подсматривал и громко на весь коридор спрашивал: "Ужели он все это один пошамает?" А Фролов говорил, что он, как "благородный джентльмен", для того все это готовит, чтобы пригласить разговеться весь коридор. И спор был только за то: с какой камеры он начнет эти приглашения?

– - А если нас не угостит, -- говорил Арапыч, -- мы ему около камеры устроим кошачий концерт.

Но радости Фролова не оправдались. Наш высокий пленник улетел на волю в ночь под Пасху. Мы ночью опять слышали возню, а наутро оказалась камера опять пустая и лишь стоял в целости праздничный стол со всем принесенным добром. Сам Данила, явившись в 8 утра на смену в праздничном мундире с начищенными пуговицами и поздравив нас с праздником, сообщил нам вполголоса, что нашего важного соседа освободили.

– - Сам, говорит, следователь приехал на автомобиле и извинился перед ним за свою дерзость. Ему здорово попало за него от губернатора: как он смел так оскорбить потомственного почетного дворянина! А затем пришел на коридор корпусной дежурный, вызвал из двух камер "жулье" и разделил им все яйца, куличи и гостинцы "потомственного дворянина".

– - Почаще бы нам таких привозили, -- говорили они, поедая

с радостью дареное.

В 9 утра роздали нам праздничный паек, состоявший из пары яиц, французского хлебца и куска кулича. Затем на коридор принесли ящик с калачами и французскими булками. Тульские купцы по традиции дарили этим

291

арестантов к празднику. (За мое сиденье это повторялось несколько раз на большие праздники.) Наша камера, как политическая, тоже по традиции отказалась от этих калачей в пользу уголовных, чем Арапыч со своею камерой остался очень доволен. Они радовались и калачам и поддержанному нами престижу политиков.

– - Мы таковские, нам все возможно, а политики должны поступать с разбором, -- объяснял он в своей камера наш отказ от купеческих калачей.

Перед обедом камеры обходил начальник тюрьмы со своею свитой, одетой и подбритой по-праздничному. И все честь честью. Вперед приложил по-военному руку к козырьку и поздоровался. Затем сказал приветливо: "Христос воскрес!" -- и поздравил с праздником, пожелавши нам как можно скорее оправдаться и освободиться из тюрьмы, попутно спросил, не имеем ли мы каких претензий, жалоб. На что Тихомиров совсем растрогался чуть не до слез. Правда, на этого начальника как будто не обижались и не жаловались, зато его помощники были порядочные псы.

– - А как ты думаешь Тихомиров, -- спросил по его уходе Фролов, -- искренно он это сказал или только по обязанности, ради Пасхи?

– - Да он человек не злой, не жестокий, почему же не поверить его искренности? Он человек к тому же простой, душевный...

– - Душевный, -- передразнил его тот, -- вот за эту свою "душевность" и страдает русский народ. Он всякую сволочь на своих плечах терпит. Не может он искренне желать всем арестантам освобождения! Куда же он денется со своею командой борзых и гончих, по миру что ли ходить станет?

– - По тебе не угодишь, -- сказал Тихомиров обиженно, -- и брешут -- плохо, и ласково говорят -- нехорошо.

И, не желая портить праздничного настроения, стал потихоньку напевать "Христос воскресе..."

– - Никакой твой Христос не воскрес, -- намеренно сурово сказал Фролов, -- только ты голову себе зря забиваешь.

– - Если бы он не воскрес, праздника не было бы и на душе не было все так хорошо, -- отвечал тот, -- а то вот и в тюрьме сердце радуется.

На другой день праздника тюрьму обходил и сам Тройницкий, заходил и в нашу камеру, но не христосовался и не здоровался, а только, увидавши Тихомирова, которого он знал лично, живо спросил: "Ну что, Тихомиров, покаялся, сознался?" На что тот смущенно и еле слышно отве-

292

тил: "Покаялся, ваше превосходительство". А нас с Фроловым не удостоил выслушать, хотя обронил нечаянно: "А эти такие с тобой?"

Поймавши это генеральское словечко, Фролов очень часто дразнил им Тихомирова:

– - Ну что, Тихомиров, покаялся?
– - говорил он ему всякий раз.
– - Вот посмотрим, как он сам у нас покается, когда мы власть заберем, -- договаривал он задорно.
– - Нам и покаешься, а все равно будешь висеть на столбу, для таких мы и веревки не пожалеем!