Из моей копилки

Коничев Константин Иванович

Мой опекун Михайло удивлен. Я в предчувствии чего-то недоброго забираюсь на печь, забиваюсь в угол за кожух и, прислушиваясь, жду, что будет…

– Вот, господин Коничев, – обращается агент к моему опекуну, – выбирайте любую в рассрочку. Строчат и по материи, и по коже…

– У меня нет средств на такое обзаведение, – говорит Михайло, – вы уж кому-нибудь другому показывайте ваш дорогой товар…

– Позвольте, а вы же дважды обращались к нашей фирме за прейскурантом. Мы народ практичный, вместо

каталога – вам сразу две машины!

– Костюха! – кричит уже не своим голосом опекун. – Это ты выписывал?..

– Я машин не выписывал, – робко отзываюсь с печи, – я только прейскуранты на ружья и фисгармонии…

– Ах, мерзавец, ты еще хочешь, чтобы к нам в избу и фисгармонию притащили? А ну, слазь! Задам тебе музыку. – И берет опекун в руки сапожный шпандырь. Я еще не успел слезть с печи, как на приступке Михаиле начал меня во всю силу лупцевать:

– Вот тебе за ручную машину, вот тебе за ножную, вот тебе фисгармония!!!

Я начал было издавать какие-то возгласы себе в оправдание. Спасибо, на мое счастье, агент заступился за меня, избавил от цепких рук опекуна и уговорил его взять ножную машину в рассрочку на несколько лет с выплатой по одному рублю в месяц. Дело кончилось миром, задатком и чаепитием, еще заслуженной похвалой за мою любознательность.

Надо сказать правду: опекун не жалел меня ни на каком деле. Но бил не часто. Раз за то, что я усталый не мог при темном вечернем свете читать вслух для него «Антона Горемыку» Григоровича. Еще за то, что однажды принес из лавки семь фунтов постного масла в бутыли из-под керосина. И вот третий раз за прейскуранты…

Как не вспомнить, проходя мимо бывшего дома Зингера, о моей давней связи с крупной буржуазией!..

Ныне я захожу в Дом книги, в издательства и прошу втиснуть в издательский план с великим трудом доставшуюся мне рукопись.

Меняются времена и отношения.

68. ДОБРАЯ ПАМЯТЬ

НЕКОТОРОЕ время я был в Архангельске заседателем в народном суде.

Хаживал туда и просиживал в судебных заседаниях целыми неделями. Разбирали нудные семейно-бытовые дела о разводах, алиментах, о драках и мелких кражах в кухонных масштабах.

Однажды после разбора десятка алиментных дел я возвращался на трамвае домой усталый и скучный, преисполненный раздумьями о делах бренных, житейских. И мне казалось, что многие, если не все дела, которые рассматривали мы в судебном заседании, можно было бы решить проще, без судебной огласки, мирным путем.

Во время моих раздумий, я приметил, что женщина лет под сорок, ехавшая с двумя взрослыми детьми, не сводит с меня глаз. Я тоже внимательно взглянул на нее, но так и не признал, не вспомнил…

В трамвае было свободно. Женщина подошла ко мне, спросила:

– Вы, наверно,

Коничев? Я не обозналась?

– Нет, не обознались.

– Ребята, идите сюда! – повелела она своим детям.

Два парня лет по пятнадцать – семнадцать подошли ко мне.

– Вот, ребята, окажите этому человеку спасибо. Если бы не он, вас на свете не было бы… – Ребята поклонились и сказали:

– Благодарим за себя и за маму.

– Ничего не понимаю, – с удивлением ответил я, не зная, что сие значит, – скажите, гражданка, в чем дело?

– А вы Женю Нестерову помните? – на вопрос вопросом ответила женщина, улыбаясь.

– Вроде бы припоминаю, а вроде бы и не совсем помню…

– Не диво и забыть. Вы меня с тех пор и не видали, как из полыньи вытащили. Я тогда утонула бы, если бы вы меня не спасли. Всю жизнь я об этом помню и не раз мужу и детям рассказывала.

И хотя об этом случае я позабыл, однако не составило труда вспомнить…

В 1924 году, кажется в декабре, мы, молодежь, поздно вечером возвращались с комсомольского губернского съезда на ночлег в Дом крестьянина.

Веселые, жизнерадостные, по-боевому настроенные, переходили по занесенному снегом льду реку Вологду. Слева при свете луны Жене Нестеровой показался чистый, не занесенный снегом лед. Она разбежалась с намерением прокатиться. Луна обманула. Оказалось – не лед, а полынья на глубоком месте реки. Женя вскрикнула и как-то сумела вынырнуть, ухватилась за кромку льда. Лед под ее руками ломался. Подойти близко и подать ей руку помощи – нельзя. Я даже оттолкнул в сторону одну девушку, которая могла бы тоже провалиться под лед.

В таких случаях выручает находчивость. Я сбросил с себя шубу. Ухватившись за одну полу, закинул другую полу под руки Нестеровой. Та ухватилась за шубу во всю собранную силу. И я ее вытащил.

Всем стало легче. Девушка спасена.

В Доме крестьянина подружки помогли ей переодеться. Впервые в жизни она выпила стопку спасительной водки.

Не заболела и даже ни разу не кашлянула после столь опасного происшествия. Деревенский народ крепок, вынослив.

На другой день Женя уже была на заседаниях съезда и даже выбрана в члены Губкома комсомола…

Неудивительно, что она об этом помнит. Такое не забывается!

Сам по себе могу судить… Вот послушайте.

В Вологодской области есть небольшое, бывшее волостное село, называется оно Заднее. Не ахти какое удачное название. Но поскольку Заднее находится позади большого села Устье-Кубенского, так его и окрестили в давние времена. В Заднем селе проживает старушка лет семидесяти с прибавкой, Александра Николаевна Голованова (в девичестве Паничева). Иногда у земляков моих заходит речь обо мне. А тогда Александра Николаевна находит, что сказать: