Из моей копилки
Шрифт:
– Да уж не такая большая, – пошутил мой сосед, – наверно, шапку носит не больше пятьдесят восьмого размера…
– Я не в этом смысле говорю. Человек с великолепной биографией!
– Понимаю, понимаю, я в шутку оговорился, – ответил сосед.
Слово за слово, бутылочку токайского я осилил.
Иногда выходил в коридор взглянуть, не курит ли у окна обремененный ромбами Крыленко, не разговаривает ли он с кем-нибудь, хотелось бы и услышать его голос. Но четырехромбовый товарищ переоделся в пижаму и не производил уже на меня столь привлекательного впечатления, как это произошло с первого взгляда. Об этом
Потом мой сосед разговорился со мной о делах в деревне, происходивших в прошлом году на Вологодчине. В этих делах я вполне был осведомлен и, конечно, постарался рассказать все, что знал.
Приехали в Архангельск.
Все московские представители стали выходить один за другим из вагона. Я не спешил, не торопился и мой сосед в солдатских обмотках шагать на виду у всех по перрону. Так, по крайней мере, я подумал, критически разглядывая его.
Но тут свершилось чудо. В наше купе входят архангельские начальники ГПУ и милиции, и сам первый секретарь крайкома, поздравляют моего соседа с прибытием и говорят:
– Николай Васильевич, пусть вся ваша комиссия не садится на пароход. Там с прибытием поезда всегда толкотня. Мы за вами приехали на специальном катере…
На меня вмиг нашло просветление. И испуг, и еще что-то вроде взгляда назад. Не сказал ли я чего лишнего, не набрехал ли на себя и под себя?..
Крыленко заметил это, улыбнулся и, вежливо прощаясь со мной, сказал:
– Ничего, ничего, все нормально. А мы славно с вами побеседовали. Что называется, бывает и на старуху проруха, а случается и на ловца зверь бежит.
О том, как я опростоволосился и с Крыленко разговаривал о Крыленко и всяких политических разностях, я никому не рассказывал.
Надо же так случиться!
65. БДИТЕЛЬНОЕ ОКО
РАЗУМЕЕТСЯ, печатное слово требует осторожного с ним обращения. Это отлично и твердо знал присланный к нам в Архангельское издательство смоленский товарищ Иосиф Николаевич.
Его утвердили директором, ибо на такую должность в северном крае из местных никого не нашлось. Мало того, что его утвердили, надо было еще и самому утвердиться, не показать ни в чем шаткости, а чтоб во всем была видна со стороны, а главное сверху, деловитость, осмотрительность, бдительность и прочие качества, требуемые на такой должности от руководящего товарища.
Я работал с ним. Не могу пожаловаться – директор как директор. Работящий, трезвый, спокойный, когда надо веселый, когда надо серьезный. Одним словом, умеренный.
Но в одном перебарщивал, имел крен. Подумавши о времени, и этот крен можно объяснить и милостиво простить ему.
Издается, скажем, книга повестей и рассказов Н. В. Гоголя под общим названием «Миргород». Все на месте, все нормально. Но Иосиф Николаевич задумывается над заголовком книги. Слово «Миргород» с обратной стороны читается так: «дорог Рим». А Рим, как известно, в те (времена вмещал в себе фашистскую власть Муссолини. «Что делать?» – задумывается Иосиф Николаевич и бежит согласовывать и утрясать вопрос о названии книги Гоголя, никогда не подозревавшего, что через сто лет после первого издания к ее заглавию будут придирки.
Дело
Но в другом случае Иосиф Николаевич проявил самостоятельную решимость. В Архангельске есть знаменитый памятник Ломоносову работы скульптора Мартоса.
Великий ученый изваян в бронзе во весь рост, в тоге древнеримского ученого. Крылатый гений стоит перед ним на коленях и подает ему лиру…
Изображение этого памятника решили во всей красоте поместить на обложку книги местного краеведа В. Тонкова, составившего путеводитель по Архангельску.
Иосиф Николаевич изумился, возмутился:
– Как же так? В наше время – и вдруг ангел подает ученому мужу какую-то балалайку? Ангел с крылышками! Да пристойно ли это? Тут крамола наверняка и несомненно! – берет директор напильник и аккуратненько на клише удаляет у гения оба крылышка. К чему они?
Так и вышла книга с обезображенным рисунком памятника.
– Иосиф Николаевич, что вы наделали?
– Ничего особенного: умный не заметит, а глупый скажет – так и надо.
– Интересно, а если бы вы имели власть, то, наверно, и с памятником проделали бы такую операцию?..
– Подумал бы, прикинул бы, согласовал бы, а потом уж…
66. ДВА КАПРИЗА
ПРИ ЖИЗНИ Горького меня приняли в Союз писателей. Прислали кандидатскую карточку с факсимиле великого писателя и с подписью тогдашнего секретаря Союза Щербакова, имя которого после его смерти ненадолго было присвоено городу Рыбинску.
Документ, конечно, меня обрадовал.
Архангельская писательская организация провозгласила меня своим уполномоченным – тогда еще ответственных секретарей не было – и направила меня в Москву на пленум Союза, дабы стать в курсе писательских дел.
Приехал. Нужен ночлег, а Москва гостиницами еще не была богата.
В Союзе писателей служил некто популярный устроитель по частым ночлежным квартирам и похоронным делам Арий Давыдович.
Правда, в своей деятельности он иногда допускал легко исправимые ошибочки, например, он заказал гроб для умершего Ивана Никаноровича Розанова, а адресовал его Ивану Никаноровичу Молчанову, чем не весьма обидел усопшего, и не ахти как порадовал здравствующего поэта.
Впрочем, я не об этом. Арий Давыдович дал мне записочку с адресом к одной благодетельнице. Прихожу. Квартира – три комнаты. Хозяйка откормленная, тяжеловесная. На пальцах золото, на запястьях тоже, на шее и на груди разноцветные бусы, брови густые, в глазах глубокая пустота, говорит с отзвуком в ноздрях. А лет ей за полсотни. Берет она у меня Ариеву записочку, а вместе с ней и десять рублей за ночлег, показывает комнатку с кроваткой и табуреткой:
– Устраивайтесь. Никто вас здесь не потревожит. Вот тут умывальник, туалет… Ботинки снимите, вот вам тапочки…
Но спать еще рано. Кто же вечером спит? От безделья знакомлюсь с домашней работницей: чья, отколь, получаешь сколь и так далее. Она отвечает:
– Мы звенигородские, из колхоза ушедши. Куда денешься, пришлось в городской хомут влезть. А платит хозяйка помесячно двадцать рублей на ейных харчах, а работка всякая. А спанье мое в кладовке, вот глянь. Сами на бархате спят, а я вот туточки. Ни повернуться, ни ног протянуть…