Из мещан

Раймунд Голо

Барон снова сел и, слушая молодого человека, все ниже и ниже склонял голову, словно под гнетом тайной горести.

– Жену из своего сословия вы бы не сочли способной на такое преступление, – продолжал Геллиг, – а огромная любовь жены, жены по вашему выбору, не могла спасти ее от подозрения и осуждения, потому что в жилах ее текла не дворянская кровь!

– Все это я слышал от вас, но мне странно одно: почему Леонора не пыталась исправить дело кротостью и лаской, а выказала гордость и озлобление?… Вы видели,

как я склонил голову из уважения к вам, так неужели молодая жена не смогла бы обезоружить любовью мое высокомерие?

– Но вы снимаете с нее обвинение? – спросил Геллиг, замирая от ожидания ответа.

Барон покачал головой.

– Нет, – сказал он печально, но решительно, – я отдал честь мещанству: я научился отделять личность от сословия – и только!

– Все напрасно, – тихо прошептал Ганс, простонав, – один Бог может оправдать ее.

– Если вы не хотите у меня жить, – продолжал барон после долгого молчания, – то располагайте моей шкатулкой, если будете в затруднении при внезапном выезде!

– От всего сердца благодарю вас, – воскликнул Ганс, пожимая руку барону, – но у меня есть кое-какие средства: наследство от отца и подарки господина Ридинга. Так что я, не стесняя себя, могу представить залог в 3 тысячи талеров, которые требует с меня г-н Блендорф по случаю моего завтрашнего отъезда.

– Залог? – медленно повторил изумленный барон. – Залог от вас! Но это, должно быть, ошибка! Нельзя так компрометировать Полину!

– Не говорите ей ничего об этом!

– Но я уверен, что она ничего не знает!

– Она же знала Блендорфа и все-таки назначила его моим преемником – значит, она наперед одобрила все его распоряжения!

– Но после вчерашнего поступка у нее не было иного выбора! Но теперь она хочет назначить на это место моего племянника Альфреда.

Геллиг навострил уши, но постарался как можно равнодушнее переспросить:

– Барона Альфреда? Но это невозможно! Никто не может быть одновременно и мужем и опекуном молодой девушки! А барон предпочел права супруга! Его мать писала…

– Полина отказала Альфреду! – перебил Ганса барон.

По членам Геллига пробежала сладостная дрожь, на лице его отразилось сильное волнение, но Рихард сделал вид, что ничего не заметил.

– Вы еще не сказали мне, куда вы так внезапно собрались ехать?

– К тетке, – ответил Геллиг. – Но я давно собирался к ней, потому что она болеет все!… Но тут приехали вы, и я остался, чтобы…

– Чтобы – что? – нетерпеливо переспросил барон.

– Чтобы узнать хорошего человека, который сделал ее несчастной, и научился ненавидеть его, как она!

Барон побледнел.

– Ну и что же, удалось вам? – с легкой дрожью в голосе спросил он.

– Нет, я не мог! – твердо отчеканил Геллиг. – Да простит она мне это – но я вас почитаю и уважаю от всего сердца! – со

страстным порывом закончил он.

Барон протянул руки с выражением искренней благодарности в прекрасных старческих глазах.

– Уважение честного человека – самая прекрасная вещь!… Вы отказались от всех моих предложений, но умоляю вспомнить обо мне, если будете в затруднении!… Когда вас ждать обратно?

– Не позже, как через десять дней!

– Счастливого пути вам!

Когда дверь за бароном закрылась, Геллиг вернулся к столу, его внимание привлек изящный ящичек, отделанный золотом и перламутром.

Он открыл его, вынул несколько писем и бумаг, затем, нажав пуговку на крышке ящика и убедившись, что пакет, лежавший там, цел, тщательно запер крышку и замок шкатулки, ключ от которой опустил в боковой карман.

Устройство потайного ящика было не особенно искусным, но не каждый сумел бы его найти.

Уложив бумаги в портфель, Геллиг уселся в кресло и снова погрузился в свои мысли. По временам лицо его меняло свое выражение, а с губ слетали какие-то слова.

– Она ему отказала, – явственно наконец прошептал он, и лицо его озарилось лучом торжества, сделав его ясным и безоблачным.

11.

Треволнения, которым подвергалась Полина за последние три дня, оказались не под силу даже для ее крепкой и выносливой натуры.

Полина слегла в постель с тем ощущением тупого и усталого равнодушия, которое часто бывает следствием безнадежного горя.

Она знала, что Геллиг потерян для нее навсегда, и гордость, подавляющая ее юную любовь, была довольно сильно поколеблена раскаянием.

Ссылаясь на болезнь и усталость, Полина никого не принимала, кроме дяди Рихарда, старательно избегавшего всего, что могло навести его любимицу на грустные размышления.

Полина ничего не знала про предстоящий отъезд Геллига, которого она не видела днем.

Только ночью ей послышался его голос, звучавший необычайно мягко и задушевно, но она в это время засыпала и не могла бы решить, во сне или наяву она его слышала.

Утром, когда она проснулась, ей доложили о Блендорфе, выразившем желание поговорить с нею о важных делах.

Полина решила тотчас же переговорить, понимая под словом „важное дело“ какую-нибудь новую неприятность, вроде спора о Дианке и истории о лошади.

– Так вы больны не на шутку, милостивая повелительница, – воскликнул Блендорф, которого Полина приказала горничной впустить к ней. – Я вчера был просто в отчаянии! Замок без вас – пустыня, а ландшафт какой-то серенький!

– Это от осенних туманов, господин Блендорф, – сухо возразила Полина. – Но этому мы помочь не можем, поэтому перейдем лучше к делу, ради которого я удостоилась чести вашего посещения.