Из мещан
Шрифт:
– Ей сегодня нездоровилось с утра, а тут еще дорога утомила ее, вот она и вернулась домой.
Барон Рихард, произносивший эти слова, внимательно следил за Геллигом и Гедвигой, и ему удалось подметить, что управляющий бросил острый взгляд в его сторону, но девушка не шевельнулась.
Когда разговор за столом зашел об охоте, Гедвига робко спросила Альфреда:
– Вы тоже поедете?
– Нет, у него есть более миролюбивые занятия! – улыбнулся барон Рихард.
– Это очень хорошо, – обрадовалась молодая девушка. – По-моему, жестоко травить собаками бедных
– В вас говорит дочь лесничего! – заметил полковник, не сводивший взгляда с прелестного личика Гедвиги.
– Нет, я вообще не люблю охоты и всегда горевала, когда отец приносил убитую лань. Это мягкосердечие я, очевидно, унаследовала от матери, сохранившей его, несмотря на то, что она была дочерью и женой охотника и выросла в лесу!
– Вы говорили о вашей матери, – неожиданно заинтересовался полковник, – скажите, как ее девичья фамилия?
Гедвига покраснела.
Она чувствовала, что взоры всех присутствующих устремлены на нее, но поспешила ответить.
– Мария Рер! – тихо произнесла она.
– Боже мой, Мария Рер?! – воскликнул полковник. – Как это я сразу не догадался, по сходству с вами!… Я ведь знал ее, когда она была такой же молоденькой, как и вы!… Да, она обладала мягким сердцем, настолько мягким, что не в состоянии была обидеть даже серну!
Гедвига горько усмехнулась: как мало нашло сострадание в людях это бедное, мягкое сердце!…
И она взглянула на Альфреда, как бы ища в его глазах утешение.
Из этого короткого разговора для него стала ясной вся история колечка…
Когда снова коснулись предстоящей на завтра охоты, полковник выразил сожаление, что его Альма нездорова.
– Я обещал свою чудесную лошадь Блендорфу, но теперь придется заменить ее Альманзором! – сказал г-н Герштейн.
– Это невозможно, г-н полковник, – заметил Геллиг. – Эта лошадь продана купцу две недели тому назад и стоит здесь, согласно контракту, на подножном корму до конца месяца! Но есть еще три лошади, готовые к вашим услугам!
– Вы хорошо соблюдаете интересы купца, а он мог бы считать за честь, что лошадь его послужит кавалеристу. Но я могу сказать: если лошади не будет, я не буду участвовать в охоте!
– Разве ты не понял, Георг, что тебе предоставлен выбор между тремя лошадьми? – спросил Рихард.
– Ах, Браатц, – недовольно фыркнул полковник, – ты в этом ничего не понимаешь, или разучился понимать! Эти лошади не годятся для охоты!
– Вы предлагаете три лошади, г-н Геллиг, – сказал Рихард, желая дать разговору миролюбивый оттенок, – но мне известны только две!
– Я желал устранить сомнения полковника в моей готовности услужить и предложил мою собственную лошадь!
– Ах, я на вас не в претензии, г-н управляющий, – возразил полковник. – Нельзя же рассчитывать, чтобы вам были известны правила поведения в высшем обществе! Но вы должны считаться с тем, что гостеприимство – первая добродетель дворянина!
– Но первая добродетель бюргера – честность, поэтому я не допущу, чтобы лошадь вашей дочери, деньги за которую уже получены,
Г-жа Герштейн поспешила заметить, что уже становится свежо, и общество, поблагодарив гостеприимного пастора и его жену, распрощались со всеми и двинулись в обратный путь.
Когда они вступили во двор замка, было совершенно темно, а в комнате Полины светился огонь.
Барон Рихард отправился к ней, но горничная сказала ему, что Полина только что легла.
8.
Участники охоты проснулись спозаранок и, одевшись, вышли во двор, где уже были оседланы лошади.
– А у Геллига тоже великолепный конек! – заметил поручик, стоявший рядом с полковником.
– Будьте уверены, он назвал „своею лошадью“ не самую плохую из всей конюшни… О, что за бесстыжий народ эти мещане!… Но, однако, пора ехать, господа! Оба Браатца сегодня не с нами, а до опекуна нам нет дела!
Офицеры уже собрались сесть на лошадей, как дверь соседнего дома раскрылась, и на пороге показалась внушительная фигура Геллига. Окинув внушительным взглядом группу, он кивнул им головой и обратился к рыжеголовому парню, державшую под уздцы стройную красивую лошадь.
– Кто смел, вопреки моему приказу, вывести из конюшни Альманзора? – спросил он.
– Мне приказал полковник! – дерзко ответил парень. – Он сказал, что здесь помещик он.
Управляющий ничего не ответил парню на это и повернулся в сторону конюшни.
– Франц, – крикнул он, – отведи лошадь в конюшню и чтобы больше никто не смел выводить ее оттуда! А ты уволен, Петр, – обратился он к рыжему парню, – в конторе получишь жалованье и чтобы к полудню и духу твоего здесь не было!
– Нет, это уже слишком! – закричал полковник. – Эй, ты, оставь лошадь здесь! – сказал он Францу. – Я, полковник, приказываю тебе! – прибавил он, угрожающе взмахнув хлыстом.
Слуга заколебался, но сила привычки одержала верх над страхом перед полковником: Франц несколько лет служил при Геллиге и смотрел на него, как на своего господина. Не раздумывая больше, он повел лошадь в конюшню.
Хлыст полковника со свистом рассек воздух, но не задел конюха, а только испугал лошадь драгунского поручика, которая шарахнулась в сторону, отдавив при этом ногу неповинной собаке Геллига.
Бедная Дианка жалобно завизжала, и в эту минуту на верху лестницы замка показалась Полина.
Волнение, отразившееся на ее прекрасном, побледневшем лице, ясно показывало, что она была свидетельницей происшедшей сцены.
– Ах, как хорошо, что ты пришла, Полина, – радостно крикнул полковник, направляясь к дочери. – Ты знаешь, этот мужлан, Геллиг, осмелился подрывать твой авторитет! Он не знает правил гостеприимства и не дает твоим гостям лошади!
Блендорф расслышал слова полковника и тоже поспешил к Полине.
– Пожалуйста, фрейлейн Полина, не тревожьтесь! Я бесконечно сожалею, что из-за меня заварилась такая история и устраняю себя от охоты! Меня только возмущает, что вы предоставлены произволу грубого человека и что я не могу заступиться за вас!