Из дневника
Шрифт:
То, что наблюдается в нашей среде, это не больше, чем бунт матросов против своего капитана.
{222} Помогите мне скорее добраться до земли, и подрывная деятельность прекратится. Прекратится также переход к социалистам".
"Итак, какой помощи вам от нас нужно?"
Я изложил три пункта, которые описал выше, говоря о результатах этой беседы.
Он тут же согласился со всеми пунктами. По вопросу о финансовой поддержке эмигрантов он заявил:
Я вижу, что правительству придется согласиться с этими доводами. Но оказать финансовую поддержку за счет еврейских податей мы не можем.
"Это блестящая идея!" - сказал я.
Мы договорились, что я подготовлю памятную записку, в которой изложу наброски моего выступления на Конгрессе.
После этого я попросил у него рекомендации к Витте (его врагу). Он насторожился.
"Да, - сказал я, - рекомендация мне нужна, чтобы добиться отмены запрета на распространение акций нашего Колониального банка. Это чинит препятствия нашей пропаганде". Он сказал: "Я готов дать вам рекомендацию, но не обещаю вам успеха".
Он тотчас же сел и написал Витте одну с половиной страницы, и вручил мне письмо, предварительно опечатав конверт.
Я попросил его также утвердить устав нашего союза. Этот устав мы намеревались представить ему, а до этого я просил дать указание губернаторам, не чинить нашему движению препятствий. Мне стало известно, что кое-где подчиненные органы придираются к нему.
Он ответил: "Я не могу требовать терпимости в приказном порядке. Но представьте мне проект устава".
(Это было уже раньше).
Почувствовав, что мы друг другу все сказали, и учитывая, что он просил представить памятную записку, я встал и попросил его принять меня еще раз после то-то, как он проверит памятную записку. Он согласился.
{223} Я ушел. Он пожал мою руку:
– Я был крайне счастлив - не примите это за пустые слова познакомиться с Вами лично.
– Я тоже, Ваше Высочество. Я очень рад, что мне удалось увидеть господина Плеве, о котором столько говорят в Европе.
– Столько плохого?
– Я сказал уже, как именно говорят - "Это должно быть великий человек".
На этом разговор был окончен.
Он проводил меня в переднюю, где его уже ждали генералы.
На следующий день он сказал доброй Корвиной-Пятровской, что директора вроде меня могли бы пригодиться ему для его департаментов.
Забыл:
Когда я в ходе беседы объяснил Плеве необходимость посредничества со стороны русского правительства перед Султаном, ибо Палестина является единственным привлекающим нас местом, я еще добавил, что в других странах, даже в Англии и Америке, помимо этого еще существуют трудности абсорбции. Если поддерживать эмиграцию золотом (а это обсуждается в настоящее время здесь в Петербурге и даже "Новое время" сообщила об этом), что равноценно премии за "экспорт" евреев, то сопротивление, с которым я столкнулся еще в Англии, еще усилится. Если собственное правительство платит за их выезд, то это могут быть только нежелательные элементы.
Плеве высказал мнение, что Англия действительно не пригодна для значительной эмиграции, но в Америке имеется достаточно свободной для поселения территории. Если бы банкир Зелигман договорился то этому делу со своим другом Рузвельтом, то, может быть, что-нибудь и удалось бы сделать.
Я сказал, что не считаю это вероятным. Ничего
{224} В субботу, 8-го августа, Максимов, Каценельсон и я поехали после обеда в Павловск, своего рода русский Потсдам, где генерал Киреев проживает в замке в качестве дворцового маршала русской великой княгини. Киреев, преемник Аксакова, является главой славянофилов. До сих пор я представлял себе такового в виде дикого медведя, однако оказалось, что он очаровательный старый кавалер, элегантный, любезный, современный и образованный, прекрасно владеющий немецким, французским и английским языками и еще многим другим.
Пока я с ним беседовал, я с удовольствием смотрел в его красивые голубые глаза.
Я склонил его на свою сторону.
В воскресенье, 9-го, я поехал на острова к Витте.
Он тотчас принял меня, но был далеко не любезен. Это был высокого роста некрасивый, неуклюжий, серьезный человек лет шестидесяти, со странно впалым носом и кривыми ногами, портившими его походку. Он сел осторожнее чем Плеве, спиной к окну, а я сел напротив, освещенный солнцем.
Он очень плохо говорит по-французски. Иногда он почти до смешного мялся и стонал в поисках слова. Но так как он не внушал мне симпатии, я позволил ему стонать.
Он начал с вопроса, кто я такой (несмотря на рекомендацию!), и после того как я представился и рассказал, по какому делу я прибыл, он приступил к пространной речи:
"Не говорите, что это мнение правительства. Это лишь мнение отдельных членов правительства. Вы хотите увести евреев? Вы израильтянин? И вообще: с кем я разговариваю?"
"Я израильтянин и глава сионистского движения".
"А то, о чем мы говорим, останется между нами?"
"Абсолютно!" - сказал я так убедительно, что он в дальнейшем чувствовал себя нескованным. Он начал с изложения еврейского вопроса в России.
На плохом французском языке он оказал: "Существуют предубеждения благородные и неблагородные.
{225} У царя по отношению к евреям существуют благородные предубеждения.
В честности царя сомневаться не приходится, ведь он превыше всего. Антиеврейские предубеждения царя носят главным образом религиозный характер. Имеются также предубеждения материального характера, вызванные конкуренцией евреев. У некоторых антисемитизм является делом моды, у других - результат деловых интересов. К последним принадлежат, прежде всего, журналисты, а среди них самый грязный - некий Г., издающий в Москве газету. Несмотря на то, что сам он крещенный еврей, ему присущи все недостатки евреев, но он ругает евреев. Подлый тип!"
"Наподобие Артура Мейера?"
"Еще хуже.
– Нужно согласиться, что евреи дают немалый повод для враждебного отношения к ним. Им свойственна характерная надменность. Большинство евреев - бедняки, и поскольку они бедные, они грязные и производят противное впечатление. Они занимаются также отвратительными делами, вроде сводничества и ростовщичества. Таким образом, друзьям евреев трудно защищать их".
Я - (после такого вступления это прозвучало неожиданным) - "являюсь другом евреев".