Из церковной хроники

Фрэнк О'Коннор

Из церковной хроники

Перевод Т. Садовской.

Отец Кассиди отдернул шторку и по ту сторону решетчатого оконца исповедальни увидел девушку, внешность которой показалась ему необычной. В исповедальне было темно, но он различил, что девушка молода, пропорционально сложена и что у нее живое, милое лицо. Лицо это - бледное, продолговатое, чуть веснушчатое - поразило его, особенно высоко поставленные скулы, которые сообщали глазам неожиданную восточную раскосость.

Девушка была не городская - городских отец Кассиди знал в лицо, а многих и

гораздо лучше, недаром у него была репутация не слишком строгого исповедника. Другие священники утверждали, что он не сегодня-завтра вообще бросит исповедовать из тех соображений, что греха, мол, никакого нет, а даже если и есть - не велика важность! Это было как раз в духе отца Кассидп, который отличался редкой непоследовательностью. Дело в том, что к каждому отдельно взятому грешнику он относился вполне беззлобно, но его переполняла темная и неясная ненависть вообще. Он ненавидел Англию, ненавидел ирландское правительство, и главное - он ненавидел буржуа, хотя, насколько можно было судить, никто из них не сделал ему ничего дурного. Это был грузный человек, увалень и тугодум, у него было угрюмое багрово-красное лицо, мясистые губы, колючие голубые глазки, короткая шея и подбородок, как у Полишинеля.

– Итак, дочь моя, - проворчал он тягуче и скорбно, - будто камни во рту ворочал, - итак, дочь моя, когда же ты в последний раз исповедовалась?

– Неделю назад, святой отец, - ответила девушка отчетливым и чистым голоском. Он немного удивился: на вертихвостку она не похожа, но все же явно не из тех девушек, что ходят к исповеди каждую неделю. Впрочем, женщин не поймешь: все они с фокусами - что праведницы, что грешницы.

– В чем же ты согрешила с тех пор?
– подбодрил он ее.

– Я говорила неправду, святой отец.

– Что-нибудь еще?

р - Я говорила дурные слова, святой отец.

– Удивляюсь тебе, - сказал он с нарочитой серьезностью, - образованная девушка, к твоим услугам все богатства родного языка. Что же это были за слова?

– Я поминала имя господа всуе, святой отец.

– Мда, - сказал он, нахмурясь, - это не делает тебе чести. В том, что люди чертыхаются или ругаются, еще нет большой беды, но вот богохульство это совсем другое дело, хотя, по правде говоря, - прибавил он, потому что природная честность не позволила ему солгать, - в божбе как раз нет ничего такого уж страшного, редко когда это преднамеренное богохульство. Только сердце от таких вещей все-таки черствеет. Не давай себе волю в мелочах, и ты достигнешь истинного совершенства. Что еще?

– Еще я была пьяная, святой отец.

– Гм, - пробормотал он; так ему и показалось с самого начала - натура дерзкая, но, в сущности, неиспорченная. Ему нравилось, как она отвечает: смело и не Таясь, не виляет и скромность на себя не напускает, не то что большинство кающихся женщин.
– Что значит пьяная? Немножко навеселе или по-настоящему?

– Вообще-то, я тогда на ногах не стояла, - чистосердечно ответила она и пожала плечами.

– Это, к твоему сведению, не пьяная называется, а пьяная в стельку. И часто ты пьешь?

– Я работаю учительницей в монастырской школе,

поэтому часто не получается, - поведала она горестно.

– Стало быть, в монастырской школе, - повторил отец Кассиди, все больше заинтересовываясь. Монастырские школы и монахини были его очередной навязчивой идеей. Он утверждал, что они вконец задуривают головы ирландским женщинам.
– Сейчас у тебя каникулы?

– Да, я еду домой.

– Ты что, не из этих мест?

– Нет, я в деревне живу.

– Так, значит, это монастырь виноват в том, что ты пьешь?
– спросил он с несокрушимой серьезностью.

– Ну, - лукаво ответила она, - сами знаете - монахини...

– Да, - согласился он, и хотя голос его звучал скорбно, он улыбался, глядя на нее сквозь переплет, решетки, - твои родители знают, что ты пьешь?
– спросил он озабоченно.

– Да, то есть мама умерла, а отец ничего не говорит.

Даже разрешает нам выпить иногда вместе с ним.

– И что же, он это из принципа делает или потому, что вас боится? сухо поинтересовался священник.

– Ну, я думаю, всего понемножку, - весело сообщила она, откликаясь на его весьма необычную, сдержанную манеру острить.

Для женщины это была редкость, и он сразу же почувствовал к ней расположение.

– Твоя мать давно умерла?
– спросил он с участием.

– Семь лет назад, - ответила девушка, и он сообразил, что семь лет назад она была совсем еще ребенком и, значит, выросла без материнского совета и ласки.

Свою мать он боготворил и всегда жалел сирот.

– Я хочу, чтобы ты поняла, - сказал он с отеческой заботливостью и сложил руки на толстом животе, - не будет ничего худого, если ты иногда выпьешь винца.

Я сам, бывает, пропускаю стаканчик. Но все же на твоем месте я не превращал бы это в привычку. Понимаешь, я - другое дело, у старика священника все самые страшные соблазны уже в прошлом, но твоп-то еще только поджидают тебя. А пьянство - это такая штука, которая засасывает человека. Но тебе бояться нечего, помни только, что твоя матушка смотрит на тебя с небес, и ты никогда не собьешься с пути истинного.

– Благодарю вас, святой отец, - проговорила она, и он тотчас же заметил, что его простые слова действительно глубоко ее тронули, - с этим будет покончено раз и навсегда.

– Знаешь, я так бы и сделал на твоем месте, - сказал он серьезно и на секунду задержал взгляд на ее лице, - ты девушка умная, тебе и так доступны все, какие захочешь, радости жизни. Что еще?

– У меня были дурные мысли, святой отец.

– Ну, - сказал он с горечью, - дурные мысли у нас у всех бывают, - ты старалась от них избавиться?

– Нет, святой отец.

– У тебя есть друг?

– По-настоящему нету. Так, кое-кто увивается.

– Кое-кто - это даже хуже, чем никто, - сказал он сурово, - нужно, чтобы у тебя был друг. Вот увидишь, найдутся старые зануды, которые будут уверять тебя в обратном, но это, разумеется, чистейший вздор. Все твои дурные мысли от избытка воображения. Что-нибудь реальное вернее всего тебя от этого излечит. Что еще?