Иван Васильевич Бабушкин
Шрифт:
Рабочие, измученные двенадцатичасовым физическим трудом, буквально оживали, когда Иван Васильевич вел с ними беседу, неторопливую, глубоко продуманную, всегда задевавшую самые больные вопросы.
Бабушкин создал несколько кружков из рабочих Брянского, Трубного заводов, железнодорожных мастерских. Кружковцы на своих собраниях беседовали о прочитанном, главным образом о сатирах Салтыкова-Щедрина, о том, как будут жить люди при социализме (материалом служила книжка Беллами), о положении крестьянства после реформы 1861 года. Последняя тема неизбежно переплеталась с темой о положении
Кружковцы собирались чаще всего в районе Чечелевских улиц (одна из них теперь в Днепропетровске носит имя И. В. Бабушкина), выходивших прямо в степь. Неподалеку находилось Чечелевское кладбище, на котором удобно было собраться небольшой группой под видом очень популярных на юге России «поминок родителей на могилках». Члены кружка читали «Экономические очерки» Карышева, затем талантливо написанные брошюры А. Н. Баха, вскрывавшие «хитрую механику» капиталистического угнетения, читали и горячо обсуждали первые, дошедшие в Екатеринослав марксистские работы Плеханова. На берегу Днепра шли страстные споры о методах борьбы с администрацией заводов, о способах защиты прав рабочих.
Бабушкин применял в своей кружковой работе те же испытанные методы, что и за Невской заставой в Петербурге: советовал членам кружков поближе знакомиться с настроениями и нуждами рабочих каждого завода в отдельности, собирать материалы для предъявления администрации требований, вскрывать нарушения фабричных правил, неправильные расценки и т. д. Большую помощь в организации кружков оказал Ивану Васильевичу его старый знакомый слесарь П. А. Морозов, арестованный в Петербурге в 1894 году и отбывший там немалый срок предварительного заключения, а затем высланный из столицы и приехавший в Екатеринослав.
Постепенно, месяца через три-четыре. Бабушкин на чаи подготавливать своих товарищей по кружкам к активной пропагандистской работе. Кружковцы собирались то у Бабушкина, Петровского или слесаря Дамского, то в районе Холмиков. Иван Васильевич, убедившись в преданности всех членов кружка, в их глубокой тяге к объединению, предложил товарищам обмениваться друг с другом опытом своей подпольной работы. На одном из собраний кружка под руководством Бабушкина обсуждал самый острый вопрос: о снижение администрацией расценок на местных заводах.
Среди рабочих Брянского и Трубного заводов росло сильное недовольство. Почти на всех предприятиях города то и дело вспыхивали разрозненные выступления значительных групп рабочих, протестовавших против всевозможных притеснений предпринимателей и заводской администрации. На строительстве трамвая двое суток бастовали укладчики рельсов, не вышла на работу целая смена прокатного цеха на Брянском заводе, отказались принять новые расценки прокатчики Трубного завода. Но эти единичные, короткие выступления подавлялись заводчиками и полицией.
Наступил новый, очень важный этап деятельности Ивана Васильевича: члены подпольных марксистских кружков готовились к выпуску первых листовок с призывом к рабочим города.
Иван Васильевич решил найти совершенно изолированное помещение, чтобы в случае ареста не подвести своих товарищей. Он
Бабушкин и его товарищи усиленно хлопотали, чтобы достать типографский станок или хотя бы попытаться напечатать прокламации в какой-либо типографии. Однако все их старания не увенчались успехом: один из наборщиков, согласившийся было «провернуть» десяток-другой листовок, в последнюю минуту испугался и отказался.
В то время в Петербурге уже появились первые мимеографы, но Иван Васильевич знал, что за каждым покупателем этого прибора полиция устанавливает неослабное наблюдение, и сам стал мастерить печатающий аппарат. Он сделал железный стержень с выступами и ручкой, охватывающей своими гнездами концы железкой оси валика, затем послал Матюшу в аптекарский магазин за агар-агаром, приготовляемым из водорослей, раствор которого в известной пропорции с глицерином дает прекрасную упругую массу, необходимую для нанесения на валик.
Пришлось также похлопотать о подыскании бумаги, подходящей для печатания. Во избежание подозрений Бабушкин покупал бумагу в разных частях города. Ближайшие его друзья-кружковцы помогали Ивану Васильевичу печатать листовки. Когда листовки были готовы, подпольщики решили немедленно распространить их в рабочих районах города. «Конец 97-го и начало 98-го гг. были блаженными временами в Екатеринославе для лиц, распространявших листки, — вспоминал И. В. Бабушкин. — Нужна была только смелость выйти ночью на улицу и, никого не встретив — ни городового, ни дворника, ни провокатора, ни шпиона, которые мирно спали, заняться разбрасыванием листков.
Мы хорошо воспользовались этим обстоятельством и благополучно возвращались домой, кой-где иногда встречая ночного сторожа, после хорошо сделанной работы».
Бабушкин и его товарищи-кружковцы часть отпечатанных прокламаций расклеивали на заборах и домах, а часть раскладывали на скамейках городских скверов, на лавочках возле домов и т. п.
Результаты этого первого выступления членов кружка Бабушкина были хорошие: шедшие рано утром на заводы рабочие поднимали листовки, положенные на их пути, или читали приклеенные к заборам. Рабочие многие листовки попортили, стараясь снять их с забора и унести домой, чтобы прочесть не торопясь и не опасаясь появления полиции.
Бабушкин решил в следующий раз листовки не расклеивать на заборах и стенах домов, а постараться распространить их среди самих рабочих.
Полиция и администрация заводов узнали о появлении листовок лишь на другой день, когда мастера и всякого рода «хозяйские уши» (их было немало и на екатеринославских заводах) донесли жандармам и хозяевам о возбуждении, с которым читают и обсуждают рабочие какие-то появившиеся ночью воззвания. Полицейские помчались отбирать листовки и арестовывать читавших, но шпикам и полиции досталось лишь две-три листовки. Арестовать же никого не удалось, так как рабочие надежно спрятали эти ободряющие, правдивые обращения их неизвестных друзей. Но полиция насторожилась, и за каждым рабочим, состоявшим у мастера или шпика «на заметке», было усилено наблюдение.