Иван Премудрый
Шрифт:
– Отпусти Емелюшка.
– не унималась Щука.
– Есть мне, что делать. Детки у меня малые там, мамку ждут. Да и вообще, я в речке рыба уважаемая, без меня никак.
– Никак говоришь?
– Емеля присмотрел поваленное дерево. Сучьев и веток на нем было хоть отбавляй, правда дерево то далековато лежало, а идти было лень.
– Совершенно никак. А я тебе за это службу сослужу верную. Чего пожелаешь, только скажи: "По щучьему велению, по моему хотению", и дальше то, что тебе нужно, и всё исполнится.
– А не врёшь?
–
– А зря, иногда полезно. Ладно, плыви себе. Только про обещание своё не забывай, а то следующий раз точно зажарю.
– с этими словами Емеля взял щуку в руки и выбросил в реку. Щука благодарно вильнула хвостом и была такова.....
Но это, так сказать, официальная версия. На самом же деле все по-другому было. Пришёл как-то Емеля на реку, искупаться ему захотелось. Пришёл, разделся, и прыг, прямо с берега... Плавает. Вода, что парное молоко, красота да и только! И вдруг, бац! Вернее, не бац, а караул! Емелю укусил кто-то и причём укусил за место нежное, за то, что сразу пониже спины расположено.
Емеля в крик, больно же. Но кричи, не кричи, толку никакого. А тут толк получился. Когда его этот кто-то укусил, Емеля машинально схватился, он думал, что за укушенное место, а получилось, схватил того, кто его укусил. Схватил, значит, дёрнул, чтобы отцепилось и со всего маху на берег выбросил, а потом уже и сам выбрался. Выбрался значит на берег, сорвал лист лопуха, сполоснул в воде и на укушенное место приклеил, ну, чтобы зараза какая во внутрь не пролезла. Только потом начал смотреть, кто же его такой укусил и кого он поймал, да на берег выбросил? Смотрит, а это рыбина, и довольно-таки большая, щука.
– Ты что же, сволочь такая делаешь? Ты зачем людей кусаешь?
– Емеля ещё другие слова при этом говорил, но здесь их писать совестно.
А Щука, как ни в чем ни бывало, да ещё и по-человечески:
– А ты что делаешь?! Ты какого, спрашивается, без порток в воду полез?! Ты что же думаешь, если рыбы, если в воде живём, то нам срам свой показывать можно? Ни стыда, ни совести!
– Ну, ты это, особо-то не ругайся.
– Емеля только сейчас вспомнил, что он, как говорится, в чем мать родила.
– Я это, штаны сейчас одену.
– Во, совсем другое дело.
– одобрительно сказала Щука, увидев Емелю в штаны одетого.
– А то и стыд и срам.
– Да ладно тебе, не сердись.
– теперь Емеля соображал, что ему с этой Щукой делать?
– Ты мне лучше вот что скажи. Тебя как лучше: пожарить или засолить, а потом завялить, а?
– Ни то, ни другое.
– лязгнула зубами щука.
– Меня лучше всего назад в речку отпустить, лучше не придумаешь.
– Здрасьте! Она меня кусать будет, а я её в речку отпускать. Щука, у тебя все дома?!
– Все, меня только не хватает. Отпускай давай, чего тянешь?! А то дышать тут у вас тяжело, в сон клонит.
– Ага, я тебя значит отпущу и что? Тебе-то хорошо, а я мало того, что укушенный весь, так вообще, ни с чем останусь,
– Ладно, уговорил. За то, что ты меня отпустишь, я тебе службу верную служить буду.
– Какую службу?
– Такую службу. Чего пожелаешь, скажи: "по щучьему велению, по моему хотению", ну и то, что желаешь, а я исполню.
– А не врёшь?
– Вот ещё! Я никогда не вру. Отпускай, давай!
– Ладно, плыви. Но смотри, если обманешь, я неделю, нет, месяц без штанов в реке сидеть буду, назло...
Вот такие вот две версии у начала благополучия Емелиного, и какая из них правда, а какая враньё - поди, разберись.
Теперь надеюсь понятно, с чьей помощью Емеля чинил народу механизмы и не механизмы всякие? Правда, да что там, даже сама Матрёниха не могла до правды докопаться, поэтому страдала и мучилась. Придумывала конечно ерунду всякую, но даже она, с её талантом, не смогла додуматься до того, что было на самом деле и что являлось истинной правдой. Вот они, где чудеса-то, а вы говорите...
Глава седьмая
– Фролка! Фролка, бес окаянный!
– Здесь я, князь-батюшка. Чё кричать-то?
– Вижу, что здесь. А кричать на вас надо, потому что если без этого, то вообще...
– князь не уточнил. Он никогда не уточнял, что обозначает это "вообще" и насколько велика глубина морального падения его обладателя.
Это была, так сказать, ежедневная, вернее, ежеутренняя разминка. И кричал вот так князь только на Ивана и на Фролку, а на остальных, если и кричал, то не просто так, а за дело. Вот там уже, на кого он кричал, тем было не до шуток-прибауток. Там дело могло закончиться - голова сама по себе и ты тоже, сам по себе.
Фролка с Иваном к подобным крикам и разносам княжеским были привычными и не обращали на них никакого внимания. Более того, почти всегда отвечали князю дерзко и со стороны могло показаться, непочтительно. Но ерунда всё это. Была там и почтительность и уважение. Ну и самое главное, почему они так вели себя в разговорах с князем: Фролка, тот никакой вины за собой не знал и не чувствовал, да и не было её, а Иван пока ещё не знал и не чувствовал, не успел ещё, вот вам и вся разница.
– Спишь, поди?!
– Я, князь-батюшка, никогда не сплю.
– продолжал якобы хамить Фролка.
– А что так?
– удивился князь.
– Служба княжеская мешает.
– улыбался Фролка.
– Совсем никакой личной жизни нету.
– Ладно, врать-то!
– на самом деле князю такие вот перепалки, да ещё с утра, пораньше, заменяли физзарядку с гимнастическими упражнениями, которыми, если уж честно, он никогда не занимался. Но кровь с утра обязана быстрее по сосудам бегать, вот для этого и служила эта, тоже физзарядка, только словесная.