Иван-да-марья

Зуров Леонид Федорович

— Я так была ошеломлена, что бросилась их всех целовать, они и попросили тебя отыскать. Я думала, что ты ушел купаться, но Ириша сказала, что ты отправился в беседку, я туда, а там — никого, начала звать, а ты не откликаешься.

Подбежав с Зоей к веранде, я увидел Киру, а главное — ее глаза, и то, что она была в малороссийском платье и очень бледна, а у мамы в руке был скомканный мокрый платок, и рядом я увидел счастливое лицо брата.

— Поздравь нас, Федя, — сказал он мне, когда я взбежал по ступенькам.

Но я

был настолько растерян, что даже не знал, что в таких случаях я должен сказать. Кира же, видя мое лицо, не дав мне и слова сказать, но чувствуя все, что я переживаю, расцеловала меня при всех, не только щеки, но и губы у нее были от слез еще мокрые. Слезы подступили у меня к глазам и готовы были брызнуть, но я сдержался, я не знал, что сказать брату, а он стоял около матери и улыбался.

— Вот так иногда бывает, — сказала мама. — Что же ты, Фединька, ни с Ваней, ни со мной не поздоровался, сегодня ведь мы еще не виделись.

Тут пришел Зазулин, и все спустились в сад, и у мамы были на глазах слезы, а сестра, смеясь, Кире говорила:

— Федя-то растерялся.

— Фединька, — говорила мать. — Федя еще не очнулся.

Я посмотрел на всех. Брат улыбается счастливо, но в то же время смущенно, мама в слезах. Все произошло без меня. Тут мама сказала Зазулину:

— Ну что же, если сердце сердцу сказало, то этому противиться грех.

Надо было видеть Зою. Что с нею происходило! Зоя Кире говорила:

— Вот теперь ты, Кируша, совсем наша, наша.

Она летала, как на крыльях.

Сразу начались хлопоты: во-первых, совещания с мамой и вызванным Зазулиным, у которого лицо раскраснелось.

— Ведь у Вани-то, — сказала мама, — каждый день на счету.

В то же утро брат с Кирой, мамой и Зазулиным отправились к нотариусу, а Зоя, путаясь, с маминых слов объяснила мне:

— Ну да, земля общая у нас, неразделенная, Ваня не хотел, чтобы тогда была выделена его часть.

— Но зачем это все? — твердил я, считая, что это не имеет отношения к чувствам и всему тому, что происходит в сердцах.

— Как зачем? На военной службе существуют такие правила, — со слов мамы и брата объясняла сестра, а она узнала обо всем, когда я через сад бегал к Зазулину, — молодой офицер свободно может жениться, если он уже в капитанском чине, а до капитанского чина нужен реверс.

Этого я не понимал, такого слова не знал, — что за слово.

— Что такое реверс?

И слово какое-то непонятное и иностранное.

— Во всех армиях такие правила, — сказал сестре брат, — и переменить их нельзя, а реверс это или вносят деньгами несколько тысяч, или же надо послать начальнику училища — прямому начальству — бумаги.

Пока брат был с мамой у нотариуса, Зоя с Кирой ожидали их на набережной и волновались, но все прошло благоприятно. Бумага там же была составлена, мать подписалась, и нотариус подпись заверил: что мать имеет землю такую-то и сдает ее исполовщикам, а земля —

луга и покосы — приносит такой-то доход, что имеет дом, который оценен на такую-то сумму, и будет сыну помогать, так как есть и его невыделенная часть. Хорошо, что нотариус еще задержался, а мама и купчие крепости, и все старинные планы принесла, и все бумаги.

Все бумаги, заверенные у нотариуса, надо было послать с рапортом, который тут же, у нотариуса, брат и написал и просьбу приложил о разрешении вступить в брак, и тут же написал письмо друзьям. Надо было сразу отнести все на почту, они встретились на набережной, и все отправили в Москву, и Кира отцу написала письмо, раскрасневшаяся и взволнованная, а Зоя несколько раз бросалась ее целовать, и Кира была смущена.

У нас в саду был недовольный Толя. Никого не найдя, кроме Ириши, а она ему сказала на кухне — ушли в город по делам, он вышел недовольный, увидел нас и был неприятно удивлен, что мы все такие радостные.

Зоя сказала, что маме с Зазулиным надо было составлять какие-то бумаги, а мы отправились гулять и завтрак пропустили.

— Стол накрыт, Ириша одна, первый раз так — прихожу, никого нет. Третьего дня вы просто меня подвели, я ждал вас у кассы и чуть не опоздал к первому акту, вчера явился, — вы на Череху уехали, но Прасковья Васильевна была дома, а сегодня — дом пуст.

— Ни слова не говори, — шепнула Зоя, — до тех пор, пока Ваня не получит разрешения, никому больше не скажем.

— Хорошо, — сказал я.

Лада играла с нами, и с Кирой, и со мной, и била по сапогам брата рыжим хвостом, и тыкалась мокрым холодным носом, и крутилась меж нами. В обед все были взволнованы, разгорячены, и Лада забралась под стол и клала морду мне на колени, просила и переходила то к одним, то к другим, Толе мы предоставили возможность вдоволь поговорить, и он разглагольствовал, в то время как мы переглядывались, и у мамы было взволнованное лицо и в то же время печальное, у Киры то и дело горели щеки, а Зое не сиделось. Мы должны были говорить за столом о чем угодно, но только не о том, о чем нам бы хотелось, и у всех блистали глаза, и брат был взволнован, выдержан, предупредителен, и они сидели за столом не рядом, а Зоя сияла больше Киры.

Тут и Зазулин пришел, и Зоя, сорвавшись, выбежала ему навстречу — предупредить, чтобы при Толе он не проговорился. Тут же нам всем дали по рюмке токайского, и мама выпила, а Толя, приподнявшись, поздравил брата с приездом, брат поцеловал мамину руку, а потом посмотрел на Киру. Мы с нею чокались первый раз, и такой румянец залил ее щеки, счастливый и открытый румянец смущения и радости, и такая она была прелесть, даже лучше еще, чем на жнивье среди баб вчера, а Ириша смотрела издали на нас и показала смеющимися глазами на ухаживавшего за Кирой умного Толю, который, видя, что все его хорошо слушают, оказался на этот раз исключительно красноречив.