Иван-да-марья
Шрифт:
— Но почему же ты меня не разбудила? — наливая чай, обиженно сказал я.
— На этот раз я не виновата, — мягко ответила она, — это мама сказала: он еще очень худ, идет в рост, за вчерашний день устал. Пусть сегодня утром подольше поспит.
— Вот, вот, — начал я, — и ты хороша. Ваня приехал, а я — пусть поспит. Не надо его будить, он растет. Спасибо. Вот так и всегда, а я не ребенок.
— Мы все говорили вполголоса и ходили на цыпочках. Кто же виноват, что ты такой соня.
Что на это сказать — я проспал и досадовал. Вот теперь,
— На что ты злишься, — сказала она, — хочешь земляники? Тут на блюдечке помятая.
Это предложение обидело меня еще больше.
— Не хочу, пожалуйста, ешь сама.
А сестра как ни в чем не бывало, пока я пил чай, говорила:
— Разговорились мы после твоего ухода. Мама ушла, а мы с Ваней расстаться не могли, запоздно засиделись, пошли к беседке и сидели бы на крыльце до зари, если бы мама нас всех спать не погнала. Ваня нам о своей жизни много рассказывал, о характерах молодых юнкеров. А Кире рассказывал о городе и обещал показать собор и свой корпус. Передай мне пакет сахарного песку.
Я молча передвинул к ней пакет. Я был огорчен, а равнодушие сестры меня задело. Стакан с чаем я отодвинул и не притронулся к оставленному мне блюдцу с земляникой.
— Что с тобой?
— Ах, пожалуйста, — сказал я, поднимаясь, — оставь меня в покое, не делай вид, что ты ничего не понимаешь.
— Подумаешь, какое несчастье. До чего же ты иногда становишься несносным, вот посмотрел бы на себя со стороны. Жаль, что Кира не видит твое лицо. Отправляйся-ка ты лучше купаться.
— Лучше тебя знаю, что делать. Пожалуйста, не учи.
И потому, что она сказала о купанье, я решил в это утро один, без брата, не купаться.
Я прошел в отцовский кабинет, но там уже убирала постель Ириша, подумал — не отправиться ли к Зазулину, но, почувствовав прилив горечи и одиночества, отправился в сад, достал спрятанные в беседке под половицей тетради со своими стихами, бродил по саду. А утро было в полной силе, и день обещал быть на редкость знойным. Пахло розами, их много раскрылось на кустах — мелких, желтых, — из той породы, которую сколько ни срезаешь, с каждым утром еще больше бутонов. В раскрывшихся розах сидели бронзовые жуки, которых я снимал и выбрасывал за забор, хотя они даже и не притворялись мертвыми, а щекотали ладонь.
Чувствуя себя разбитым после вчерашнего похода, отбросив книгу, я лег в тени у корней рябины. Там я открыл было тетрадь со стихами, попытался читать, но в это жаркое утро они мне показались плохими. Отбросив тетрадь, я лег на спину и закрыл лицо руками. Я был обижен на Зою и говорил себе: это она потому меня не разбудила, что вчера, когда Ваня в моей комнате был, я ее не разбудил. Я лежал, горевал, что брат ко мне не зашел, — как бы я хотел отправиться в город,
Я лежал под рябиной, положив руки под голову, глядя на ветви, и листву, и уже завязавшиеся рябиновые ягоды и пытаясь в чувствах своих разобраться. Слышно было, как на реке перекликаются бабы, колотя пральниками мокрое белье. Еще через полчаса я услышал далекий голос сестры, но не откликнулся.
— Федя, — звала она, и по голосу я знал, где она меня ищет — в вишеннике, — где ты? Ау!
Я слышал даже голос Ириши, но мне в это утро не хотелось никого видеть, и я не откликался, а Зоя, выбежав на покошенное место, заметила меня и закричала:
— Ну, что ты? Я тебя всюду искала.
Тогда я приподнялся и сказал:
— Не мешай. Никого не хочу видеть.
Но сестра, подбежав, схватила меня за руку и насильно подняла.
— Федя, что сегодня с тобой?
— Она еще спрашивает, — обида держалась у меня в голосе, а до того я думал так: ну и не надо, брат вчера говорил, что уйдет со мной утром купаться, а Зоя назло поддакивала маме, что не надо меня будить. И всему виною эти прикрытые ставни и этот диван, в котором я утопал. — Оставь, пожалуйста, меня в покое.
— А вот и не оставлю, — закричала она, не обращая внимания ни на мои слова, ни на мое настроение.
Тут я заметил, что она как-то растрепана, а лицо у нее было счастливое, нет, вернее, совершенно растерянное и сияющее глазами лицо.
— Подумать только, — закричала она, — он сердится. Ты до сих пор сердишься на нас всех. Глупый ты, Федя, глупый. Ты знаешь, это чудо.
— Да в чем же дело? Отчего ты такая растрепанная?
— Ни за что не угадаешь. А вот сразу и не скажу.
— Тогда отстань.
— Глупый, — схватив меня за руку, закричала Зоя. — Глупый мальчишка. Ничего-то ты в жизни не понимаешь. Кира — невеста.
— Ты всегда все выдумываешь.
— Не веришь?
Сестра, схватив меня двумя руками за плечи, пела и ликовала.
— Не веришь? — изумленно повторила она. — Правда, истинная правда. Вот тебе крест, — сказала она вдруг истово и серьезно, как когда-то в детстве. — Ваня сделал ей предложение, они у мамы, и она уже их благословила и согласилась, и они попросили меня найти тебя.
Она схватила меня за руку, и мы побежали к веранде.
— Как же это так? — спрашивал я.
— Ну, ты, видно, еще не проснулся, — отвечала сестра, — они ходили в город, и там он все сказал и сделал Кире предложение, а она, не думая ни секунды, посмотрев на него, согласилась.
Со слов Зои я мог понять только одно: что они были на Соборной горке, потом в Анастасиевском сквере и что брат привел Киру к маме, все сказал, мама заплакала, этого никто не ожидал, все произошло внезапно, хотя Зоя вчера кое-что и заметила. Ириша позвала ее и сказала, что мама почему-то в слезах, а когда она вбежала, то плакала уже и Кира, плакала и улыбалась, а Ваня целовал мамины руки, и Ириша была в слезах, но только не Зоя.