Иван-чай. Год первого спутника
Шрифт:
Из-за спины Глыбина недоверчиво и вызывающе блеснули глаза Алешки Овчаренко:
— Соломон Мудрый так же вот один раз чертей завтраками кормил, а они взяли да подохли!
— А тебя кто спросил? — зарычал Глыбин.
— Ну-ну, бригадир, ты свободу слова не зажимай! — засмеялся Николай и обернулся к Алексею: — А ты зря остришь! Раз послали завхоза получить махорку — значит, завтра будет!
— Говорят, на складах ее нет, — вопросительно пробурчал кто-то за спиной Николая.
И тотчас же ему разъяснили:
— Что
— Я вот его встречу, вашего завхоза! — почему-то с угрозой пообещал Овчаренко.
— Как работает? — неожиданно спросил Николай Глыбина, кивнув на Алексея.
— Молодой да необъезженный…
— Что ж мне, насовсем хребет сломать, если я молодой? — возмутился Алешка, устремив свои дерзкие глаза на дальнее, беспечно плывущее в небе облачко.
— Уж ты сломаешь! — прохрипел Глыбин. — Больше двух кубов из тебя не возьмешь, хоть лопни. Это разве работа?
— Норму даю — и хватит! Что мне этой глиной, торговать?
Вид у парня был независимый и даже вызывающий, но все же легко было заметить, что Алешка за эти месяцы как-то опустился, стал неряшлив.
— Заходи сегодня после работы, поговорим, — миролюбиво предложил Николай. — До разнарядки, в контору, а?
— Я там, товарищ начальник, вроде как бы лишний…
— Опять старые песни?
— Так выходит… «У тебя, — говорят, — в биографии много неясностей и туманное прошлое».
— Кто тебе так говорил, наверное, живую жизнь сроду не видал в глаза. Вегетарианские котлеты ел, да и то жеваные, — с сердцем сказал Николай. — Заходи, я Торопову специально предупрежу!
Если бы Николай не сказал последней фразы, этот разговор определенно мог увенчаться успехом. Главное — Алешке очень понравилось слово «вегетарианские». Точного смысла Алешка, правда, не знал, но что с того? Так же как в «мезозое», в этом слове крылся непостижимо глубокий, почти магический смысл, и в нужную минуту Алешка мог бы сразить теперь любого собеседника единственной репликой: «Да что говорить! Меня только одни сволочи вегетарианцы не признают, а настоящие люди понимают!» И любому, самому въедливому противнику нечем было бы крыть.
Но последняя фраза Николая испортила все дело. О чем, собственно, говорить с какой-то Тороповой — девчонкой, хотя и красивой, но, несомненно, принадлежащей к числу этих самых вегетарианцев?
— Такое дело не пойдет, — наотрез отказался Алешка. — Бабам душу открывать?!
— Она не баба, а комсомольский секретарь и, по-моему, неплохой человек.
— Все одно душа не лежит!
— Тебе сейчас меньше всего надо на душу полагаться, побольше мозгами верти, понял?
Николай достал портсигар, высыпал махорку на четверть газетного листа и протянул Глыбину:
— Пока
Глыбин тут же начал бережно делить скудную кучку махры, присев на корточки и защищаясь от ветра широченной спиной в пропотевшей рубахе. Алешка раскопал угли в костре и принес на прикур огромную трескучую головню. Дружно задымили козьи ножки.
Уходя, Николай слышал, как Глыбин выговаривал Алешке:
— Ну что ты, как дикарь, огрызаешься, когда люди к тебе с добром идут?
А тот мстительно глянул на бригадира, процедил сквозь зубы:
— С добром? Х-ха! А ты видал его хоть раз, какое оно, добро?..
* * *
«Кто же из них мой отец?..»
С этой трудной мыслью Сергей Останин остановился на пороге барака, едва прикрыв за собой скрипучую дверь.
Восемь коек стояло в ряд. Одна загораживала спинкой часть дверного проема, и еще две прятались за печкой-голландкой. Почти на всех койках лежали и сидели молодые, пожилые, бородатые люди — из тех, кому в поселке пока еще не полагалось отдельной комнаты.
Здесь, среди них, был его отец.
Но Сергей пятнадцать лет не видел его.
Он боялся этой встречи, боялся не узнать отца и оттого приготовил заранее вопрос: «Как мне повидать Ивана Сидоровича Останина?» Тогда ему покажут отца.
Однако Сергей не сказал этих слов.
Он просто внимательно обвел взглядом кровати и людей на них, на миг задерживаясь на каждом.
— Вам кого? — не утерпел молодой паренек с огненно-рыжим чубом с крайней койки.
Сергей не слышал. Резко качнувшись, он размашисто выбросил вперед концы костылей и сразу очутился около печи.
Он узнал. Остановился перед отцом, молча, принужденно улыбаясь. А старик вдруг вскочил, и сын со страхом заметил, что у него неудержимо дрожит нижняя губа, трясется жидкая, поседевшая бороденка.
— Здравствуй, отец, — глухо сказал Сергей.
И тогда отец прижался своим морщинистым лбом к обтянутой колючим шинельным сукном груди этого незнакомого раненого офицера и заплакал.
Стояли двое рослых мужчин, обвиснув на инвалидных костылях, в тревожной, ждущей тишине, и было слышно только их прерывистое, свистящее дыхание.
— Ч-черт! — нарушил тишину Алешка Овчаренко и, поспешно натянув на ноги валенки, двинулся зачем-то из барака.
В открытую дверь ворвался резкий металлический визг далекой циркулярной пилы с буровой Золотова. За добрый километр было слышно неистовство дроворезки.
На крыльце прохватывало ветром, но Алешка сносил холод, всматриваясь в темноту над лесом. Там, за еловым урочищем, скупо светилась головка буровой вышки. Там шла своя жизнь, жизнь Шуры, его потерянного счастья…
— Жизнь, черт ей рад! — снова выругался Алешка и, вздохнув, вернулся в барак.