Иван-чай. Год первого спутника

Знаменский Анатолий Дмитриевич

Тараник вытирал мазутные руки о живот, а Кузьма Кузьмич вертел птичьей головой, будто за шиворот ему сыпались железные опилки.

— Заметило тебе! — закричал Кузьмич. — Как не ты, когда я лично муфту тебе препоручал! Не помнишь?!

Павел показал начальнику оплаченную бумажку.

— Кто муфту делал, неизвестно, а вот деньги за нее получил Тараник, это записано пером.

Тут ленивые глаза Тараника ожили, а нижняя толстая губа, всегда пренебрежительно выступавшая вперед, вдруг отвисла от удивления и растерянности. «Влопались?..» —

мысленно спросил он Кузьму Кузьмича и отвел глаза.

— Пож-жарная команда! — загрохотал Стокопытов, багровея. Он поочередно оглядывал каждого, пытаясь разобраться.

Но времени было в обрез. Тараник уже подобрал губу, деланно спохватился, хлопнул себя по лбу.

— Ах ты, черт! Выскочило! Сверхурочная муфта была! Точно! Виноват, брачок вышел… Переделаем!

Павел стиснул зубы. А Стокопытов обрадовался признанию Тараника. Он, конечно, чувствовал какую-то нечистую возню вокруг злополучной муфты сцепления, но ему не хотелось вникать в суть дела. Как было не уцепиться за нелепое признание, когда оно предельно упрощало всю историю с поломкой доски показателей!

— Вспомнил? Вот и хорошо! — торжествующе зарокотал Стокопытов, адресуясь к Таранику. — Получишь строгач, и вместе с Ворожейкиным восстановите наглядную агитацию за свой счет. Бр-ракоделы! Валяйте работайте!

Павел собрал наряды, осуждающе сказал начальнику:

— Как же вы так, Максим Александрович?.. Зачем позволяете водить вокруг пальца? Ведь с этой муфты самый раз большой разговор начать!

— Ладно, потом! — отмахнулся Стокопытов. — Влеплю выговорок, вот тебе и «большой разговор»! Чего еще тебе?

— Все хотите как проще?

Стокопытов демонстративно отвалился в кресле, зевнул.

— Измором, но берешь, Терновой? — спросил устало Максим Александрович.

— Проще не выйдет, Максим Александрович, вот о чем я.

— А тебе сложного хочется? — В глазах Стокопытова появилось новое выражение, холодное, мстительное. — Ну, так я не возражаю, Терновой! Давай сложное. Разберись во всем, что касается нынешней аварии, поломки доски, и пиши проект приказа. А я подпишу. Я! Осмыслил? Но не торопись, чтобы людей не смешить. Приказ — это, брат, не языком молоть. Я еще посмотрю, какую там новую Америку откроешь. Давай пробуй!

Стокопытов не только поручал Павлу новое дело, он предостерегал и даже пугал. Чем? Почему?

Понять Стокопытова было покудова трудно, но и отступать Павел не собирался.

— Хорошо, я все подготовлю, — с тихой покорностью заверил он. — И будет приказ. Но только о главном. О поломке доски пускай Турман пишет. Это его дело.

— Давай, давай! Посмотрим, что ты придумаешь! Академик!

«А в самом деле, что ты придумаешь, Терновой?» С этого дня Павел погрузился в архивы. Целую неделю возился с пыльными фолиантами бухгалтерских отчетов, выписывал цифры, сличал, думал, так и этак примерял к работе людей то, что значилось в документах.

Цифры отчетов,

выстроившиеся в колонках анализа, ошеломили его неожиданной бессмыслицей. В зимние месяцы, когда устанавливались хорошие дороги, когда не было аварий и поломок, выработка слесарей держалась на том же уровне, что и летом, когда машины тонули в болотах и рвали гусеницы на пнях по лесным объездам. Павел еще не знал, что это было — недомыслие, инерция или преступление, но это длилось с незапамятных времен, подписывалось ответственными людьми, оплачивалось в кассе.

Павел подозвал Васюкова, показал ведомость. Тот равнодушно присвистнул.

— Нечего было трудиться! Я бы сразу мог сообщить, что фонд зарплаты у нас постоянный. И зимой, и летом.

— Да, но работа разная!

— А ты неврастеник, Павел Петрович, — с усмешкой сказал бухгалтер, отходя в свой уголок, на мягкую подстилочку. — Неврастеник, как известно, всю жизнь мучается по поводу того, что дважды два — четыре. А нормальный не удивляется, даже если в итоге получится пять.

— Бухгалтерская какая-то психология, — покачал головой Павел. — Не надоела она еще?

Кажется, Васюков смутился.

Да, кажется, бухгалтер смутился. Он ударил по счетам, но не запел своей привычной поговорки «сугубо ориентировочно», а только зашевелил губами. А морщины лица означились резче — унылые, бледные морщины многоопытного молчаливого человека. Дождавшись, когда Эра Фоминична уйдет, он внимательно и даже ревниво уставился на Павла и сказал оправдываясь:

— Ну, а что делать, Петрович, если жизнь и в самом деле не вмещается в арифметику? Если она идет не прямо, а зигзагами? Ты думал о ней когда-нибудь?

— Это от нас зависит, — буркнул Павел.

— В двадцать лет и я так рассуждал, — согласился Васюков. — А теперь вот рассуди такое положение…

Он сбросил костяшки счетов, задумался коротко, как бы подыскивая подходящие слова.

— Вот какое дело, Петрович… Ты не ревизор, и уж поверь мне на слово, что работу свою я знаю в совершенстве и работаю честно. Честно, так сказать, в пределах должностной инструкции. Но и этого немало, если учесть, что рядом иной раз сидит вот такая работница, как Эра, — точнее, пустое место. А между прочим… — Васюков вздохнул и договорил: — А между прочим, она место занимает вполне законно, а я, по стечению обстоятельств, в нарушение всех правил.

Павел даже логарифмическую линейку уронил.

— Как это?

— А очень просто. У меня в прошлом судимость по сто девятой статье. И по правилам меня нельзя допускать к учету материальных ценностей… Видишь, какое дело…

Оценив молчание Павла, Васюков пояснил:

— Ты, конечно, скажешь, что я напрасно исповедуюсь, что нечего нарушать правила и лезть куда не положено. А между тем у меня совесть спокойна — судимость ту я отхватил еще в тридцать пятом году, и зря. Так что, по существу, это одна формальность.