Иван Болотников

Замыслов Валерий Александрович

Хозяин и гости поднялись с лавки, помолились на образа и принялись за варево.

Ели и пили молча, неторопливо. После трапезы Мамон, расстегнув суконный кафтан, откинулся к стене и приступил к делу.

– Послан к тебе князем, Матвей. Приказал государь наш Андрей Андреевич оброк твой увеличить. Вместо трех пудов меда теперь четыре должон на княжий двор поставлять да шесть гривенок деньгами.

Бортник насупился. Взгляд его стал колючим и недовольным.

– По порядной ⁶ я

плачу князю сполна.

– Порядной твоей десятый год. Князю указано снарядить мужиков в царское войско. Всех надо обуть, одеть, доспех каждому выдать. А отколь денег набраться? Не ты один таким оброком обложен, а весь крестьянский люд на погостах ⁷ да в селах.

– Не под силу мне такое тягло. Много ли с моих дуплянок меда возьмешь?

– А ты не жмись, старик. Головой пораскинь, не тебя учить. Приготовь еще пяток колод – вот и медок отыщется.

– Легко тебе говорить, Мамон Ерофеич, – осерчал бортник и поднялся с лавки. – Чтобы рой поймать да дуплянки выдолбить, надо до Ильина дня управляться. Это одно. А вот приучить рой к доброму медоносу еще пару лет потребуется. Так что не обессудь, родимый. Невмоготу мне княжий наказ выполнять.

Мамон зажал бороду в кулак и высказал строго:

– Ну, вот что, старик. Я тебя не уговаривать приехал, а княжью волю привез, и не тебе ее рушить. А не то будет худо – веревку на шею накину да в княжий подвал на цепь посажу.

Бортник сверкнул на Мамона глазами, но сдержал себя и промолчал. Знал старый, что мужику-смерду ⁸ не под силу с князьями спорить. Хочешь не хочешь, а уступить придется. Иначе кнута сведаешь или в железах сгниешь в холодных тюремных застенках. Вотчинный князь – бог, царь и судья на своей земле.

Пятидесятник вынул из-за пазухи бумажный свиток, пузырек с чернилами и перо гусиное.

– Присядь, старик, да в порядной грамоте роспись свою ставь.

– Прочел бы вначале, – буркнул бортник.

Мамон грамотей не велик, но свиток развернул важно и по слогам нараспев прочитал:

«Се я Матвей сын Семенов, кабальный человек и ста-рожилец князя Андрея Андреевича Телятевского праведное слово даю в том, что с княжьей земли не сойду, останусь крепким ему во крестьянстве и оброк свой внове по четыре пуда меда и шесть гривен деньгами стану платить сполна, на чем обет свой даю с божьей милостью».

– По миру пустит князь. Христовым именем кормиться стану, ох ты, господи, – скорбно вздохнул Матвей. Скрепя сердце ткнул гусиным пером в пузырек и поставил жирный крестик под кудреватой записью в порядной грамоте.

Мамон заметно повеселел и потянулся с чаркой к бортнику:

– Испей,

Матвей, да не тужи. Закинь кручину.

– Нет уж уволь, родимый. Стар стал. После медовухи сердце встает, а у меня еще дел уйма.

Княжий дружинник недовольно крякнул и осушил чарку.

– А теперь скажи мне, старик, не встречал ли в лесах наших беглых мужиков?

– Это каких, батюшка? – вмешалась вдруг в мужичий разговор старуха.

Матвей сердито глянул на жену, хмыкнул в серебристую бороду.

– Помолчала бы, сорока. Не твоего ума тут дело. Не встревай, покуда не спросят.

– Прости глупую, батюшка, – повинилась Матрена и шмыгнула за печь.

– Ну, так как же, старик? – настаивал на своем Мамон, прищурив один глаз и поглаживая щепотью бороду.

– Никого не видел, родимый. В тиши живу, аки отшельник.

– Так-так, – неопределенно протянул пятидесятник. – А ну вылазь, старуха, на свет божий.

Матрена вышла из-за печи, поклонилась. Пятидесятник снял с киота образ Иисуса Христа и в руки старухе подал.

– Чевой-то, батюшка, ты? – переполошилась Матрена.

– Ты, бабка, тоже часто по лесу бродишь. Поди, наших деревенских мужиков видела? Говори, как на исповеди, а не то божью кару примешь.

– Да ведь енто как же, батюшка, – совсем растерялась Матрена. – Оно, конешно, по ягоды или за травой да кореньями от хвори…

Однако старуха не успела свое высказать: с улицы, на крыльце послышался шум. Дверь распахнулась – и княжьи люди вновь обомлели. В избу вбежала лесовица.

Глава 3 ТЕПЛАЯ БОРОЗДА

Поле…

Поле русское!.. Сколько впитало ты в себя добра, невзгод и горя людского! Сколько видело ты, выстраданное крестьянским потом и кровью. Сколько приняло на себя и затаило в глубине черных пахучих пластов…

Полюшко русское, ты, словно летопись седых столетий. Встань же, пахарь, посреди нивы и не спеши выйти на межу. Забудь обо всем мирском, лишь одно поле чувствуй. Теперь сними шапку, поклонись земле, тебя вскормившей, и вслушайся, вслушайся в далекие голоса веков, идущих от задумчиво шелестящих колосьев.

И поведает тебе поле, как мяли его тысячные татарские орды, как сшибались на нем в смертельной схватке русские и иноземные рати, поливая обильной кровью теплые, пахнущие горьковатой полынью борозды.

Ты стонало, поле, и гудело звоном мечей, цоканьем жестких копыт и яростными криками воинства, принима-ло в свою мягкую постель дикого разнотравья падшего недруга и русского ратоборца.

Видело ты, поле, и междоусобную брань князей удельных. Ты шумело и сердобольно вздыхало, тоскуя от мно-говековой розни, когда твоя ржаная стерня обагрялась кровью суздальцев, владимирцев и московитян…